Матвей прорвался ко мне на семнадцатый день. Не лично. Пока нет. Через письмо. Настоящее, бумажное, запечатанное в плотный белый конверт, которое консьержка в доме Макса протянула мне с подозрительным видом и сказала: «Молодой человек просил передать лично вам. Очень настаивал». Молодой человек, конечно. Матвей в дорогом пальто и с лицом человека, которому привыкли открывать двери, для всех, видимо, был просто «молодым человеком».

Увидев его почерк, я чуть не выбросила конверт в урну прямо на месте. Но не выбросила. Снова. Это моя беда: мне всегда хотелось знать до конца. Даже если от знания потом нечем дышать. Поднявшись в квартиру, я долго держала письмо в руках. Макс был в душе. Шум воды заглушал кухонные звуки. У меня было минут десять на то, чтобы вскрыть чужую боль и не делать вид, что это случайность.

Я открыла. Внутри был не просто лист бумаги. Четыре страницы. Четыре, мать его, страницы. Конечно. Матвей не мог ограничиться коротким «прости». Ему нужно было изложить позицию. Выстроить аргументацию. Сформировать реальность, в которой он все еще герой трагедии, а не человек, предавший жену. Я села за стол и начала читать.

С первых строк стало ясно: он писал ночью. Почерк чуть неровнее обычного. Чернила местами сильнее вдавлены. И это знание било даже сильнее слов. Потому что я слишком хорошо знала его, чтобы не видеть: ему правда больно. Вот только почему-то это больше не вызывало во мне желания его спасать.

> «Лера. Я знаю, что ты ненавидишь меня. И, возможно, имеешь на это право. Но если во мне еще осталось хоть что-то важное для тебя, дочитай до конца. Не для меня — для того, что между нами было».

Я прикрыла глаза на секунду. Господи. Даже теперь он умел находить формулировки, от которых внутри поднимается эта проклятая волна — память, любовь, тоска. Я читала дальше. Он писал, что с Алиной «все зашло слишком далеко раньше, чем он успел это остановить». Что «не искал любви на стороне» — будто это, блядь, как-то улучшало ситуацию. Что рядом со мной всегда был собой, а с ней — только «усталым, слабым мужчиной, который потерял ориентиры».

Бедный. Бедный уставший слабый мужчина. Так и хотелось встать и поаплодировать этому эпосу о мужской уязвимости поверх двух женских разрушенных жизней. Но потом шло другое. Про меня. Про то, как он помнит, что я мерзну даже в мае и всегда прячу холодные руки ему под свитер. Как ненавидел капучино, пока не попробовал мой. Как я смеюсь во сне, если уснула счастливой. Как в Риме на мосту у меня развязался шнурок, и я злилась на весь мир, а он встал на одно колено прямо посреди туристической толпы, чтобы завязать его.

Сука. Вот зачем он это делал? Почему не мог просто быть плохим до конца? Я читала и чувствовала, как внутри оживают мертвые клетки. Воспоминания — самые подлые предатели. Они всегда приходят не тогда, когда тебе нужно, а тогда, когда нужно боли.

Последняя страница была самой короткой.

> «Я не прошу тебя простить меня сейчас. Но не позволяй моей ошибке перечеркнуть всю нашу жизнь. Я люблю тебя. Это единственная правда, которая во мне осталась. Если ты когда-нибудь дашь мне шанс — я буду рядом. Если нет — я все равно останусь человеком, который любит тебя до конца. М.»

Я сидела, сжимая бумагу, и не замечала, как по щекам текут слезы. Тихо. Без рыданий. Хуже. Потому что когда плачешь беззвучно, это значит, что боль уже глубже слов.

— Лера?

Я вздрогнула. Макс стоял в дверях кухни в черной футболке и с мокрыми волосами. Сразу увидел письмо. Сразу увидел мое лицо. Не подошел. Не спросил «что там». Просто ждал. И это было невыносимо.

— Он написал мне, — сказала я хрипло.

— Вижу.

— Лучше бы он был просто мудаком.

Макс молчал.

— Было бы легче, — продолжила я, комкая листы. — Понимаешь? Если бы там не было ничего настоящего. Если бы он совсем не любил меня. Если бы я могла сказать: вот, все ложь, все фальшь, все притворство. Но в том-то и ужас, что он, кажется, правда любит. По-своему. Через жопу. Уродливо. Но любит.

Макс очень медленно подошел ближе. Облокотился бедром о край стола.

— Это не отменяет того, что он сделал.

— Я знаю.

— И не делает тебя обязанной оставаться.

— Знаю.

— Тогда в чем проблема?

Я подняла на него глаза.

— В том, что мне все еще не все равно.

Вот. Сказала. Голую правду. Без гордости. Без обороны. Без красивой независимости. Макс кивнул. Не удивился. Будто и так все видел.

— Конечно, не все равно, — сказал тихо. — Ты же не робот.

— Но мне хочется, чтобы стало.

— Станет.

— Когда?

— Не знаю.

— Очень полезный ответ.

Он чуть усмехнулся.

— Зато честный.

Я вытерла щеки ладонями.

— Ненавижу, когда ты прав.

— Это взаимно.

И вдруг мне захотелось чего-то совершенно безумного. Не утешения. Не секса. Не признаний. Просто чтобы кто-то обнял меня и не дал утонуть в этих дурацких, живых, нескончаемых чувствах. Я не попросила. Но, наверное, лицо у меня было слишком красноречивым. Потому что Макс сделал шаг. Один. И раскрыл руки. Без слов. Я встала сама. И уткнулась ему в грудь.

Он обнял меня крепко. Очень. И в этом объятии не было ни намека на желание взять. Только удержать. Пока я не развалюсь. Пока не перестану дрожать. Пока хоть немного не соберусь обратно.

— Я боюсь, — прошептала я.

— Чего?

— Что он всегда будет внутри меня. Даже если я уйду. Даже если разведусь. Даже если проживу еще десять жизней.

Макс положил ладонь мне на затылок.

— Будет. Как часть тебя.

Я судорожно вдохнула.

— И как тогда жить?

Он ответил не сразу.

— Не вокруг него.

Эти слова вошли под кожу как игла. Тонко. Больно. Точно. И я поняла, что именно это мне и предстоит сделать. Научиться жить не вокруг мужчины, которого люблю. А вокруг себя. Пока не знаю как. Пока с болью. Пока почти вслепую. Но иначе — никак.

--