Лада.
После разговора с ним мне стало одновременно легче и хуже. Легче — потому что он не ушёл в оборону, не начал обесценивать ситуацию, не сделал вид, что женские разборки — это что-то незначительное и смешное. Хуже — потому что он снова сказал ровно то, что не следовало бы говорить мужчине, который не собирается становиться важным.
«Я уже, кажется, сам иду к вам».
Нормальные люди после таких фраз делают шаг назад.
Я же, похоже, стояла и ждала, когда он подойдёт ближе.
Чтобы не сойти с ума окончательно, я ушла в работу с головой. В прямом смысле. Буквально. До вечера у меня было три консультации, одна истеричная семья с визой в Испанию, пара с медовым месяцем в Черногории и женщина, которая сорок минут выбирала между октябрём в Тоскане и ноябрём на Мадейре, но на самом деле просто хотела, чтобы ей кто-нибудь сказал, что развод — это ещё не конец света.
— Берите Тоскану, — сказала я ей под конец. — Там воздух помогает не драматизировать.
— Вы уверены? — спросила она.
— Нет. Но там вино и красивые пейзажи. Иногда этого достаточно.
Она ушла благодарной, а я поймала себя на том, что говорю чужим людям то, чего сама себе сказать не умею.
Кира, разумеется, следила за моим внутренним распадом с нехорошим энтузиазмом.
— Ты сегодня странная, — заявила она, когда мы обе наконец выбрались на кухню с кофе.
— Уточни.
— Улыбаешься в пустоту. Замираешь на полуслове. Дважды вместо имени клиента чуть не сказала «Роман».
— Не было такого.
— Было. Я слышала. Ещё немного — и ты начнёшь рисовать его фамилию на полях блокнота.
— Кира.
— Что?
— Иногда я думаю, что тебе нужно меньше знать о людях.
— А я думаю, что тебе нужно перестать играть в холодную женщину. У тебя плохо получается.
Я открыла холодильник, достала бутылку воды и молча сделала несколько глотков.
— Он позвонил мне после Алины, — сказала я наконец.
— И?
— И не стал ничего объяснять лишнего. Просто признал, что не знал, и… услышал.
— Вот видишь. Уже лучше, чем половина рынка.
— Ты меня сейчас утешаешь или продаёшь ему рейтинг?
— Я смотрю на факты. Пока он не врёт, не юлит и не делает вид, что у тебя истерика на пустом месте.
— Может, это временно.
— Может. Но пока у тебя есть не теория, а живой мужчина, который идёт к тебе сам. Это редкость. Обычно они либо мнутся, либо берут напором, либо исчезают после первого напряжённого разговора.
Я закрыла бутылку и уставилась на неё, как на сложное философское явление.
— Мне всё равно страшно.
Кира смягчилась.
— Это нормально. Ты не влюбляешься в него по расписанию. Ты просто чувствуешь, что почва под ногами уже не такая твёрдая, как раньше. Но, Лад… — она коснулась моей руки. — Иногда хорошие вещи именно так и начинаются. Не удобно. Не безопасно. Не по плану.
В этот момент мой телефон снова завибрировал.
Я уже знала, от кого.
Роман Ветров:
Вы сегодня освободитесь раньше девяти?
Я прикусила губу.
Зависит от того, зачем вам это знать.
Хочу украсть вас хотя бы на час.
— О-о-о, — протянула Кира, даже не видя текста. — По лицу читается, что там что-то мерзко обаятельное.
— Он хочет меня украсть.
— Ну наконец-то хоть кто-то оценил, какой ты дефицит.
Я вздохнула и напечатала:
Я работаю.
Я тоже. Но это не мешает мне хотеть вас видеть.
Чёрт бы его побрал.
На час — могу. После восьми.
Ответ пришёл мгновенно:
Тогда в 20:15 буду у агентства. И, Лада…
Пауза.
Новое сообщение.
Не спорьте сегодня со мной слишком много. Я и так на пределе.
Я уставилась на экран.
— Всё, — торжественно прошептала Кира. — Я его уже боюсь и уважаю.
— Почему у всех вокруг так быстро складываются к нему чувства?
— Потому что у него, видимо, редкая способность не тратить чужое время. А ещё потому, что тебе от него явно сносит крышу.
Я ничего не ответила.
Потому что спорить с очевидным уже становилось утомительно.
К восьми вечера я снова выглядела так, будто не собиралась никого впечатлять, но всё равно почему-то надела тёмное платье, длинное пальто и серьги, которые делали шею тоньше. Самообман — древнейшее женское искусство.
Он приехал вовремя.
Я вышла, и он сразу открыл мне дверь машины, но, прежде чем я села, задержал взгляд на моём лице.
— У вас был тяжёлый день.
— Это комплимент или диагноз?
— Наблюдение.
— А я думала, вы сегодня постараетесь не быть слишком внимательным.
— Я старался. Не вышло.
Я села в машину, чувствуя, как от одной этой спокойной фразы внутри уже снова всё приходит в движение.
— Куда мы едем? — спросила я, когда он тронулся с места.
— Есть место. Там тихо.
— Вы маньяк на фразе «там тихо».
— А вы всё ещё садитесь в машину.
— Это моя большая ошибка.
— Или лучшая за неделю.
Я отвернулась к окну. Чисто чтобы не улыбаться.
Место оказалось небольшим гастробаром на крыше старого дома. Никакой показной модности, никаких толп, никакого грохота. Тёплый свет, панорамные окна, вид на вечерний город и столик в углу, будто заранее ждавший только нас.
— Вы точно не любите лишнее, — заметила я, когда мы сели.
— Не люблю.
— А меня почему приглашаете уже второй раз?
— Потому что вы лишней не ощущаетесь.
И снова. Снова это его умение говорить в лоб так, будто он просто сообщает факт, а не втыкает мне под рёбра что-то острое и горячее.
— Опасно разговариваете, Роман.
— Вы тоже.
— Это неправда.
— Правда. Вы просто делаете это через сарказм.
Нам принесли меню, но выбор сегодня был уже не главным. Сегодня в воздухе висело другое напряжение — более плотное, зрелое, как перед грозой. После Алины мы оба понимали, что игра в лёгкость немного закончилась.
— Расскажите мне о ней, — сказала я, не глядя в меню.
Он отложил карту вин.
— Хотите именно сейчас?
— Хочу не выдумывать лишнего.
Роман кивнул.
— Алина была помолвлена с моим старшим братом. Давно. Потом они расстались. Не красиво, не тихо, без дружбы на прощание. Но через время так сложилось, что она всё равно осталась в орбите семьи — по работе. Она хороший специалист. Жёсткий. Рациональный. Иногда слишком. Всё.
— И всё?
— Всё.
— Она вас любит.
Он посмотрел на меня спокойно.
— Возможно.
— А вы?
— Нет.
Я всматривалась в его лицо, пытаясь поймать хоть малейшую тень лжи. Не поймала.
— А раньше?
Он чуть отвёл взгляд.
— Раньше я был занят своей жизнью.
— Очень дипломатично.
— Очень честно.
— То есть вы никогда…
— Нет, Лада. Я с ней не был.
Я сделала вдох, сама не заметив, как сильно ждала именно этого ответа.
— Почему тогда она так себя ведёт?
— Потому что привыкла считать, что понимает людей лучше, чем они сами. И потому что не любит терять влияние.
— И я её раздражаю?
— Вы раздражаете многих. Но мне это нравится.
Я прищурилась.
— Вы опять съезжаете в опасную зону.
— Я предупреждал, что я на пределе.
— От чего?
Он подался вперёд, опираясь локтями о стол.
— От того, что всё время думаю о вас, а вы то злитесь, то исчезаете, то смотрите так, будто сейчас поцелуете, а потом сразу же ставите стену.
У меня мгновенно пересохло во рту.
— Это нечестно.
— Почему?
— Потому что вы говорите то, что я сама себе запрещаю даже думать.
— А вы попробуйте не запрещать.
Вот так просто.
Как будто это вообще возможно.
Вечер шёл странно. Мы ели, говорили, иногда замолкали, и это молчание не давило — оно было наполненным. Я узнала, что он ненавидит бессмысленные совещания, умеет готовить мясо лучше большинства шефов, не выносит навязчивых людей и почему-то любит ночные дороги. Он узнал, что я боюсь разочарований сильнее одиночества, в школе мечтала уехать в Италию и до сих пор, когда устаю, пересматриваю фотографии чужих отелей как средство психотерапии.
Иногда он смотрел на меня так внимательно, что я сбивалась с мысли.
— Не делайте так, — сказала я в какой-то момент.
— Как?
— Будто пытаетесь запомнить моё лицо.
Он ответил не сразу.
— Я и пытаюсь.
Я замолчала.
Потом всё-таки спросила:
— Зачем?
— Потому что чувствую, что это только начало, а мне уже мало.
И вот после этого у меня впервые за всё время не нашлось даже сарказма.
Позже, когда мы уже вышли на улицу и стояли у машины, воздух был холодным, почти зимним. Город шумел внизу, а здесь, у тёмного фасада, было странно тихо.
— Спасибо, — сказала я. — Сегодня было… спокойно.
Он подошёл ближе.
— Для вас это редкость?
— В последнее время — да.
— Для меня тоже.
Мы стояли слишком близко. Я чувствовала его тепло даже сквозь пальто. И всё, что было между нами эти дни — взгляды, недосказанности, раздражение, напряжение, притяжение — вдруг стало почти осязаемым.
— Лада.
— Что?
— Если я вас сейчас поцелую, вы снова скажете, что это слишком быстро?
Я подняла глаза.
— А если скажу?
— Всё равно поцелую.
— Самоуверенно.
— Честно.
Я знала, что должна отступить. Хоть на шаг. Хотя бы для приличия. Хотя бы чтобы сохранить видимость контроля.
Вместо этого я прошептала:
— Тогда не спрашивайте.
И он поцеловал меня.
Не резко. Не жадно. Не как мужчина, который просто давно хотел. Хуже.
Как мужчина, который уже слишком вовлечён.
Его ладонь легла мне на шею, пальцы скользнули к затылку, удерживая мягко, но без шанса на побег. Он целовал меня медленно, глубоко, с той самой опасной сдержанностью, от которой у меня почти сразу ослабли колени. Не требовал — втягивал. Не давил — забирал по собственной воле.
Я первой задохнулась.
Оторвалась, прижавшись лбом к его плечу.
— Вот теперь всё плохо, — прошептала я.
Он тихо выдохнул мне в волосы.
— Нет, Лада.
— Почему?
— Потому что теперь хотя бы честно.
--