Лада.
После того дня в усадьбе между нами что-то изменилось. Не снаружи — никто не прислал нам официальное уведомление, что мы пересекли важную эмоциональную черту. Но внутри стало иначе. Как будто мы оба перестали тратить силы на игры в «кто первый отступит». И вместо этого начали приучаться к более страшной вещи — к устойчивости друг друга.
Роман не стал мягче. Не стал удобнее. Не начал сыпать сахарными словами или изображать мужчину, которого можно безопасно встроить в ежедневник. Он по-прежнему приезжал внезапно, смотрел слишком внимательно, спорил спокойно и всегда так, будто уже знает, где у меня тонко. Но теперь в этом было меньше захвата и больше… присутствия. Он не пытался брать всё сразу. Он просто был рядом. Последовательно. Удивительно надёжно для человека, который начинался как катастрофа.
Мы не обсуждали «статус». Не устраивали официальных формулировок. Но, кажется, в какой-то момент это стало уже неважно. Было очевидно: у меня появился мужчина. Опасный для психики. Очень.
Проблема была в другом.
Чем надёжнее он становился, тем сильнее я начинала бояться потерять себя рядом с ним.
Не в драматическом смысле. Не «он меня подавляет». Нет. Хуже.
Мне рядом с ним было слишком хорошо.
Слишком спокойно. Слишком живо. Настолько, что я ловила себя на новых, непривычных мыслях. О том, что хочется оставить у него щётку. Что мне нравится засыпать под его дыхание. Что я уже знаю, где в его кухне стоят чашки и как он морщится от слишком сладкого вина. Что его свитер на моих плечах — это не эпизод, а почти естественное состояние вещей.
Это и пугало.
В пятницу вечером я впервые за долгое время осталась у него не случайно и не на эмоциях, а почти буднично. После работы мы поужинали, посмотрели полфильма, потому что на середине я перестала следить за сюжетом и уткнулась ему в плечо, а потом он просто сказал:
— Останься.
И я осталась.
Утром, пока он был в душе, я ходила по его квартире босиком и чувствовала себя слишком свободно для человека, который ещё месяц назад не знал, как он смеётся.
Телефон завибрировал. Звонила мама.
— Доброе утро, — сказала я тихо, чтобы не перекрикивать шум воды.
— Доброе, Ладочка. Ты дома?
Вот он. Маленький, бытовой вопрос, в котором нет ничего страшного, кроме того, что я не сразу понимаю, как ответить.
— Мам, я… не у себя.
Пауза.
— А-а-а, — протянула она. — Тогда тем более доброе утро.
— Не начинай.
— Я и не начинаю. Я просто очень тонко радуюсь.
— Пожалуйста, без комментариев.
— Хорошо. Только один маленький. Ты звучишь спокойнее.
Я опустилась на край дивана.
— Правда?
— Правда. Что бы там у тебя ни происходило, оно делает твой голос теплее.
Чёрт. Вот за это и не люблю матерей. Они слышат не факты, а кровоток.
— Мы потом поговорим, хорошо?
— Конечно. И, Лад… не бойся, если тебе хорошо.
После разговора я ещё пару минут сидела с телефоном в руке и думала о её словах. Не бойся, если тебе хорошо.
Глупо. Просто. Почти банально. Но именно это у меня и не получалось.
Когда Роман вышел из душа, вытирая волосы полотенцем, я уже стояла у окна и смотрела вниз, на двор.
— Что случилось? — спросил он сразу.
— Ничего.
— Ложь.
— Иногда мне кажется, что тебя нужно запретить законом.
Он подошёл сзади, положил руки мне на талию и уткнулся подбородком в плечо.
— Так что случилось?
— Мама позвонила.
— И?
— И спросила, где я.
— А ты?
— Ответила.
— И почему ты сейчас стоишь с лицом человека, который размышляет о судьбе мира?
Я прикрыла глаза.
— Потому что мне с тобой слишком быстро стало хорошо, Роман.
Он молчал.
— И это очень опасное чувство.
— Для кого?
— Для меня.
— Потому что?
— Потому что, когда мне хорошо с мужчиной, я начинаю забывать про безопасное расстояние.
Его руки на моей талии сжались чуть сильнее.
— А тебе обязательно оно нужно?
— Да.
— Почему?
Я развернулась к нему.
— Потому что если однажды всё рухнет, падать будет не с порога, а уже с высоты.
Он смотрел на меня долго. Спокойно. Почти жёстко.
— Ты уже заранее готовишься к потере?
— Я просто не хочу раствориться.
— Я не прошу тебя растворяться.
— А что просишь?
— Быть со мной честной. До конца.
Его голос был негромким, но я почувствовала, как внутри всё напряглось.
— Честно? Хорошо. Иногда рядом с тобой мне хочется отступить только потому, что ты слишком быстро становишься местом, где я отдыхаю. А это, Роман, страшно. Потому что люди, в которых отдыхаешь, потом могут стать самой тяжёлой болью.
Он убрал руки с моей талии.
На секунду я подумала — всё. Переборщила. Сказала лишнее.
Но он просто отошёл на шаг, надел часы и только потом посмотрел на меня.
— Тогда договоримся так, — сказал он. — Я не буду требовать от тебя ничего больше, чем ты можешь дать сейчас. Но и ты не будешь устраивать между нами искусственную дистанцию только потому, что боишься будущего. Идёт?
Я моргнула.
— Это звучит слишком взрослым.
— Мы оба не дети.
— Да, но иногда очень хочется вести себя как идиотка.
— Не спорю, — тихо усмехнулся он. — Особенно когда ты обижаешься.
— Я не обижаюсь.
— Лада.
— Хорошо. Иногда.
Он подошёл обратно. Медленно. Без давления. Просто встал рядом, глядя на меня сверху вниз.
— Безопасное расстояние — это хорошая вещь, если перед тобой опасность. Но я не враг тебе.
— Я знаю.
— Тогда перестань ставить нас в один ряд с теми, кто уже делал тебе больно.
Вот это было по-настоящему.
Без украшений.
Без обходных манёвров.
Я сглотнула и отвела взгляд.
— Я пытаюсь.
— Плохо получается.
— У тебя тоже.
— Согласен.
И именно этим он меня снова обезоружил. Не попыткой быть правым. А тем, что признал: он тоже не идеален в этом сближении. Тоже боится. Просто делает это по-мужски — идя вперёд, а не назад.
— Что у нас сегодня? — спросил он спустя паузу.
— В смысле?
— День. Планы. Настроение. Уровень твоей внутренней паники.
— А, это. Уровень паники — средний. Планов не было.
— Отлично. Тогда будут.
— Роман.
— Что?
— Иногда мне кажется, что ты хочешь заполнить собой всё моё время.
— Нет. Только ту часть, где ты свободна.
— Это очень хитро сформулировано.
— Это очень честно.
Я вздохнула.
— И что же ты придумал?
Он потянулся за ключами.
— Поехали в супермаркет.
Я уставилась на него.
— Что?
— Хочу посмотреть, как ты ругаешься на цены, выбираешь продукты и споришь о том, какие макароны «нормальные», а какие «позор». Это важный этап отношений.
Я расхохоталась.
— Господи, ты ненормальный.
— Но уже привычный.
И вот это слово — привычный — почему-то снова кольнуло. Потому что да. Он уже становился именно таким. Не вспышкой. Не авантюрой. Не чужим красивым эпизодом.
А чем-то, рядом с чем хотелось жить обычную жизнь.
И, возможно, это было самым страшным и самым правильным из всего, что с нами происходило.
--