– Давай! – выкрикнул я. Дэвид при звуке выстрела вздрогнул, но Холли схватила его за руку, и оба стрелой понеслись ко входу. Путь был свободен.

Крутанувшись на месте, я увидел, как народ, сбивая друг друга с ног, наперегонки сыплется вниз по ступенькам, чтобы не попасть под перекрестный огонь. Какой-то здоровяк в бежевом пальто, который даже на ходу продолжал что-то вещать в свой микрофон, крепко приложил меня плечом, так что я чуть не сбил с ног двух молоденьких телевизионных барышень, на секунду потеряв обстановку из виду.

Джерри Синтон лежал на ступеньках, плотно прижимая голову к бетону и лихорадочно шаря руками по животу, груди и ногам – проверял, не зацепило ли его шальной пулей. Ящер уже сорвал с головы белую простыню, сбросил под шумок стреляную петарду и был таков, прежде чем Джерри успел его разглядеть. Фрэнки покрутил над головой сжатым кулаком – типа, сейчас припаркую машину и вернусь. Толпа журналистов понемногу приходила в себя: объективы камер перестали метаться по сторонам, а крики стали более содержательными – кое-кто уже передавал свои комментарии в эфир.

Поднявшись до самого верха, я увидел, что Дэвид и Холли уже прошли досмотр на входе и находятся в безопасности внутри здания.

Холли по-прежнему держала Дэвида за руку.

Я с извинениями протолкался сквозь группу репортеров, собравшихся перед входом. Вдруг за локоть меня ухватила чья-то рука, и я обернулся.

Придержал меня тот самый тип с «Криком» на горле. Я просто не мог двинуться. Дело было не в его мощном захвате – дело было в его глазах. Они были даже не темно-карие – и зрачки, и радужка были у него черные. Абсолютно черные. Каждый глаз – словно шарик холодного оникса, перекатывающийся в блюдце с молоком. А прямо под подбородком – полустертая фигурка с вытянутым в беззвучном крике лицом.

Прежде чем он отпустил свой захват и поднял вверх обе руки с широко раздвинутыми пальцами, на меня знакомо пахнуло табачищем. Хотя кожа у него была смуглая, ладони оказались совершенно белыми. Я заметил, что какие-то белые пятна вроде капелек или брызг усеивают и запястья, и тыльную сторону кистей. Кожа на ладонях и пальцах была совершенно гладкой – ни морщинки, ни единой папиллярной линии. Все словно сожжено, вытравлено, ошпарено – до идеальной гладкости, чистоты и безликости. К чему бы он ни прикоснулся, никаких отпечатков наверняка не останется.

Пораженный и, что греха таить, довольно испуганный, я не сразу заметил, что между большим и указательным пальцами у него что-то зажато.

– Скажи своему клиенту, чтобы помалкивал, cabron![19] – произнес этот тип с сильным испанским акцентом.

Попятился и разжал пальцы.

Я услышал, как разбилось тонкое стекло. Пробивая себе путь в толпе, он сбежал вниз. Услышав снизу шипение, я опустил взгляд. Не сразу понял, что это. Горстка стеклянных осколков – не больше чайной ложки, а вокруг них пузырящаяся янтарная жидкость, разъедающая бетон.

Он бросил мне под ноги пузырек с кислотой. Я поежился и оглядел лестницу, но он уже исчез.