Мы с Марджори до сих пор относимся к воскресенью как к чему-то особенному, хотя в этом больше нет никакой необходимости. Нет, мы не ходим в церковь. Не ходим, хотя и ходили раньше, когда дети были маленькими и мы пытались подавать им хороший пример. С тех пор как меня уволили, Марджори пару раз высказывала идею сходить в церковь в какое-нибудь воскресенье, но не особо настаивала. К тому же у нас в Фэйрберне своего прихода нет, и мы не знаем никого, кто бы действительно ходил в церковь, так что идею в жизнь так и не воплотили. И вряд ли воплотим.

Нет, мы ведем себя так, будто воскресенье – это день, когда я не иду на работу. (Другой такой день – суббота: я встаю рано и занимаюсь уборкой, поддерживаю и эту иллюзию.) Мы спим на час дольше, не встаем до восьми тридцати или девяти, не спеша завтракаем, остаемся в халатах до самого ланча и проводим бо́льшую часть светлого времени суток за воскресным выпуском «Нью-Йорк Таймс». Конечно, я первым делом открываю раздел с вакансиями, так что и здесь кое-что изменилось.

Но сегодня, в это воскресенье, – настоящая передышка. После произошедшего в прошлый четверг и пятницу в Личгейте мне нужен отдых. Завтра я отвезу «Вояджер» в сервис для оценки ущерба, который, надеюсь, устранят очень скоро. Я имею в виду, срочно.

Изначально я думал провести часть дня в кабинете, чтобы решить, с каким из трех оставшихся резюме разобраться следующим и как это сделать с меньшим риском и избежать катастроф, подобных тем, что уже случились. Но затем мне пришло в голову, что с такими повреждениями «Вояджер» стал более узнаваемым, чем раньше. Вероятно, мне не следует использовать его для охоты на конкурентов, пока он снова не станет неприметным.

Промедление мне не нравится. Я хочу сделать это сейчас, я хочу уже осуществить задуманное, я действительно хочу покончить со всей этой затеей. Вчера, сжигая признание на заднем дворе, пока Марджори была на работе в кинотеатре, я понял, что мной снова может овладеть напряжение, что вновь наступит момент слабости и что когда-нибудь, в ужасе и отчаянии, я могу и в самом деле позвонить властям, выболтать все и уничтожить себя. Так что чем скорее я покончу с этим, тем лучше.

* * *

– Бёрк! Бёрк!

Мы в гостиной, Марджори и я, одетые в халаты, пьем остывающий кофе в компании воскресной «Таймс». Я расположился в своем кресле. На противоположной стене слева висит телевизор. Справа панорамное окно – видны двор и кусты, частично скрывающие нас от дороги и соседей. Марджори, как обычно, сидит на диване слева от меня, поджав ноги, газетные листы разбросаны по подушкам.

И теперь я понимаю, что она зовет меня. Я вздрагиваю, газета шелестит. Поднимаю на Марджори взгляд.

– Что? Что-то не так? – Что-то в газете, я имею в виду.

– Ты не слышал ни слова из того, что я сказала.

Она выглядит на удивление напряженной и взволнованной. Я не замечал этого раньше. Она говорит не об очередной статье?

Я довольно крупный парень, уже начавший полнеть, а Марджори – миниатюрная женщина с кудрявыми каштановыми волосами, большими яркими карими глазами и заразительным смехом, который я обожаю, – она всегда хохочет до упаду. Хотя, если честно, я не слышал этого смеха уже довольно давно.

Когда мы только начали встречаться в семьдесят первом, еще в Хартфорде, нам пришлось выслушивать множество не слишком остроумных шуток от друзей, потому что я был крупным и высоким, а она – худенькой и низенькой. Я тогда еще работал водителем автобуса и, собственно, впервые встретил Марджори, когда она однажды утром села в салон. Она была двадцатилетней студенткой колледжа, а я – двадцатипятилетним армейским ветераном и водителем, и она не собиралась связываться с кем-то вроде меня, но все же это случилось. И хотя я сам был выпускником колледжа, она выслушала множество подколок от однокурсников. Полагаю, это не в последнюю очередь побудило меня подать заявление в «Грин Вэлли», получить работу в продажах и найти дело всей жизни, которое теперь я временно вынужден оставить.

И вот она упрекает, что я не слышал ни слова из сказанного, и это правда.

– Прости, дорогая, – говорю я. – Я отвлекся, был за миллион миль отсюда.

– Ты был за миллион миль отсюда, Бёрк, – говорит она. – Ты постоянно за миллион миль отсюда. – Под глазами, высоко на скулах, у нее маленькие белые пятнышки. Она выглядит так, будто вот-вот заплачет. Что такое?

Я говорю:

– Это из-за работы, дорогая, я просто не могу…

– Я знаю, что это из-за работы, – говорит она. – Бёрк, милый, я знаю, в чем проблема, я знаю, как сильно это тяготит тебя и сводит с ума, но…

– Ну, не совсем же сводит, надеюсь.

– Но я больше не выдерживаю, – настаивает она, не позволяя перебить или пошутить. – Бёрк, это сводит с ума меня.

– Дорогая, но что я могу…

– Я хочу, чтобы мы пошли к психологу, – говорит она с той внезапной деловитостью, с которой произносят давно обдуманное.

Я тотчас отвергаю это по тысяче причин. Начинаю с самой объяснимой:

– Марджори, мы не можем себе позволить…

– Можем, – говорит она, – если это важно. А это важно.

– Дорогая, это не продлится вечно, – говорю я. – Я найду другую работу, моргнуть не успеешь, хорошую работу, и…

– Будет слишком поздно, Бёрк. – Ее глаза больше и ярче, чем я когда-либо видел. Она так серьезна и так встревожена. – Мы отрываемся друг от друга сейчас, – говорит она. – Это длится слишком долго. Бёрк, я люблю тебя и хочу, чтобы наш брак выстоял.

– Он выстоит. Мы любим друг друга, мы сильны в…

– Мы недостаточно сильны, – перебивает она. – Я недостаточно сильна. Это изматывает меня, перемалывает, делает несчастной, доводит до отчаяния, я чувствую себя как… как сурок в гуманной ловушке!

Вот это образ. Должно быть, она думала обо всем этом довольно долго, а я даже не замечал. Она была несчастна, но сдерживалась, пыталась быть храброй и тихой, хотела переждать – а я не замечал. Я должен был, но оказался отвлечен другим, сосредоточен на другом.

Если бы я только мог рассказать ей обо всем. Рассказать, что я делаю, как забочусь о будущем. Но я не могу, не смею. Она не поймет, она просто не сможет понять. И если бы она узнала, что я делаю, что уже сделал, что собираюсь сделать, она бы никогда больше не смогла смотреть на меня так же, как сейчас. Я внезапно понимаю это – в эту минуту, сидя в гостиной, глядя на нее. Мы оба в халатах, укрыты листами «Нью-Йорк Таймс», как бомжи в парке. Я никогда не смогу рассказать ей, что сделал и что делаю, чтобы спасти наш брак, спасти наши жизни, спасти нас.

Я говорю:

– Дорогая, я знаю, что ты чувствуешь, правда. И ты знаешь, что я испытываю то же разочарование, мне приходится справляться с ним каждую секунду каждого…

– Я не могу этого вынести, – говорит она. – Я не такая сильная, как ты, Бёрк, никогда не была. Я не могу справляться с этой ужасной ситуацией так же хорошо, как ты. Я не могу просто… просто лечь на дно и ждать.

– Но больше ничего не остается, – говорю я. – В этом вся загвоздка, дорогая, ничего не поделаешь. Нам обоим нужно лечь и ждать. Но поверь мне. Пожалуйста. У меня есть предчувствие, просто предчувствие, что это продлится не так уж долго. Летом мы…

– Бёрк, нам нужна помощь психолога!

Как она смотрит на меня, почти в ужасе… Ради Бога, она что, знает? Это она пытается сказать?

Нет, не может быть. Это невозможно. Я говорю:

– Марджори, нам не нужен третий, мы можем все обсудить сами. Мы всегда могли, даже в тот трудный период, когда я был… Ты знаешь.

– Когда ты собирался уйти от меня, – говорит она.

– Нет! Я никогда не собирался уходить от тебя, ты это знаешь. Ни на секунду так не думал и ни разу не говорил. Я не планировал бросить тебя, дорогая, Боже мой. Мы все это обсудили…

– Ты жил с ней.

Я откидываюсь на спинку кресла. Закрываю глаза рукой. Мало того, что уже происходит, теперь еще и с этим разбираться. Но я знаю, что это важно, и должен уделить этому внимание. Марджори – моя вторая половинка, я понял это одиннадцать лет назад, в то время, о котором мы сейчас говорим. Все, что делаю, я делаю и для нее, потому что не могу без нее жить.

Все еще прикрывая глаза рукой, я говорю:

– Мы тогда все обсудили, и это было худшее, что с нами случалось. Мы все обсудили…

– Это было не худшее.

Я опускаю руку, смотрю на нее и хочу, чтобы она увидела в моих глазах, как сильно я ее люблю.

– О, нет, – говорю я. – История с работой ужасна, но она не так плоха, как тот случай. И мы тогда все обсудили.

– Нам помогли.

– Да, это правда.

Подруга Марджори со времен колледжа была прихожанкой и познакомила ее со священником епископальной церкви, отцом Сустеном, а затем Марджори привела и меня, и он действительно помог. Он стал для нас кем-то, к кому можно понарошку обратить свою речь, когда мы не могли сказать чего-то друг другу напрямую. Церковь отца Сустена находилась в Бриджпорте, но его, вероятно, там сейчас нет, поскольку одиннадцать лет назад он уже был немолод.

Кроме того, то была супружеская проблема, моя неверность, глупая ошибка мужчины, которому нужно было броситься в последний загул, невзирая на боль. Наша нынешняя проблема – работа и доход; что он посоветовал бы в этом случае? Чем бы помог? Поделился бы с нами содержимым ящика для подаяний?

И что бы я мог сказать ему об этой проблеме? Обсудить то, что делаю с резюме? Я говорю:

– Марджори, отец Сустен не мо…

– Его там больше нет. Я звонила.

Значит, она очень серьезно к этому относится. Но я хочу предотвратить это, я не хочу загружать голову всякими консультациями, когда у меня есть такая тяжелая, напряженная, пугающая работа. Я говорю:

– Марджори, мы можем все обсудить сами, все эти вопросы об увольнении.

– Я не могу говорить с тобой, – отзывается она. Смотрит на панорамное окно. Теперь она спокойна. – В этом проблема, я действительно не могу говорить с тобой.

– Я знаю, что был невнимателен, – соглашаюсь я, – но я могу быть внимательным, и я буду внимательным.

– Я не это имею в виду. – Она продолжает смотреть в окно. Теперь, когда она знает, что я слушаю, то произносит слова очень тихо, словно вычерпав из них всю страсть. – Я имею в виду, что не могу говорить с тобой о нынешней ситуации.

Я теряюсь в догадках.

– Почему нет? Мы оба понимаем, что ситуация не…

– Нет, не оба, – говорит Марджори и поворачивает голову ко мне. – Ты понятия не имеешь, что происходит, – продолжает она, – и поэтому нам нужна консультация.

Я не хочу знать, о чем речь. Слишком поздно, но я не хочу знать. Я чувствую, что дрожу. Я говорю:

– Марджори, ты же не… сделала ничего… не наделала ничего… ты беспокоишься о… думаешь, что могла бы…

Она смотрит на меня. Она ждет, когда я остановлюсь. Но когда я остановлюсь, мне придется узнать. Я делаю долгий глубокий мучительный вдох и на выдохе спрашиваю:

– Кто он?

Она качает головой. Я убью его, думаю я. Я знаю как. Раньше не знал, но теперь знаю и сделаю это легко. Легко. Причем этого – с удовольствием.

– Просто скажи мне, кто он, – говорю я. Я стараюсь говорить очень мягко, как тот, кто не убивает людей.

Она говорит:

– Бёрк, я звонила в некоторые отделы социальных служб штата. Есть консультации, которые мы можем посещать, это не слишком дорого, мы можем…

– Кто он, Марджори?

Кем он может быть? Где она проводит дни? В паре мест, с тех пор как мы продали «Сивик». Может, это стоматолог, доктор Карни, тот слабак в белом халате, с очками-лупами, вечно моющий руки? Или тот парень в кинотеатре «Нью-Вэрайети»… как его там… лысеющий, замученный, неряшливый… Фаунтин, вот именно. Может, это Фаунтин? Или кто-то еще, работающий поблизости.

Я буду следить за ней, я буду преследовать ее – теперь я умею это делать, – она не узнает о наблюдении, а я найду его и затем убью.

Она все еще говорит, пока мой ум мечется, как собака, потерявшая след:

– Бёрк, либо мы вместе пойдем на консультацию, либо мне придется уйти.

Это одергивает меня, как поводок собаку. Я предельно сконцентрирован. Я говорю:

– Марджори, нет, ты не можешь уйти… Как ты могла? Где ты будешь жить? У тебя же нет денег!

– У меня есть что-то, – говорит она, и я понимаю, что это у меня нет денег, с тех пор как несколько месяцев назад закончилось пособие по безработице. (Это было так унизительно – получать пособие, ходить туда, подписывать формы, стоять в очередях. Это было постыдно, но не так плохо, как когда выплаты прекратились.)

А если Марджори уйдет? Мы не можем содержать один дом, неужели позволим себе два?

Она говорит:

– У меня есть подработки. А еще я могу взять смены в «У Херли».

«У Херли» – это винный магазин в том же торговом центре, где и офис доктора Карни. Может, Херли и есть тот, с кем она путается, воняющий перегаром и сигаретами Херли?

Я чувствую отчаяние и страх – будто попал в ловушку. Я говорю:

– Марджори, этого бы не случилось, если бы я не потерял работу.

– Я знаю, Бёрк, – отвечает она, такая же отчаявшаяся и загнанная. – Ты думаешь, я не знаю? Я об этом и говорю. Все это давит, все это несправедливо, несправедливо для всех нас, но ты стал таким молчаливым и скрытным – я понятия не имею, чем ты часами занимаешься в кабинете. Все эти бумаги, которые ты постоянно перебираешь и размечаешь, все эти поездки…

– Собеседования, – быстро говорю я. – Это всё собеседования. Я пытаюсь найти работу.

– Я знаю, что пытаешься, дорогой, – говорит она. – Я знаю, ты делаешь все возможное, но это отдаляет нас друг от друга. А я хочу хотя бы иногда снова смеяться, хочу перестать быть такой несчастной и загруженной все время…

– Хорошо, – говорю я.

Нужно поторопиться, завершить операцию как можно быстрее. С ее… мужчиной, кем бы он ни был, я разберусь позже. Сначала мне нужно закончить с остальными.

– Хорошо, – повторяю я.

Она наклоняет голову, наблюдая за мной.

– Хорошо?

– Я согласен пойти с тобой на… консультацию, – говорю я и, даже произнося это, чувствую себя легче и счастливее. Будет непросто, я знаю. Мне придется так много скрывать от этого консультанта, а ведь подразумевается, что ты как раз и ходишь к нему, чтобы иметь возможность открыться кому-то. Но я ни с кем не могу быть открытым, пока все не закончится, и даже тогда я никому не расскажу о случившемся. Я никогда не смогу поведать ни единой живой душе об этом ужасном периоде жизни. Ни Марджори, ни психологу, ни тысяче психологов, связанных клятвой о неразглашении.

Но все же кое о чем мы сможем поговорить: об отчаянии, обиде, чувстве неполноценности, стыде, ощущении, что каким-то образом виноват во всем я, даже если знаю, что это не так.

– Хорошо, – говорю я снова. – Консультация. Уверен, это в любом случае хорошая идея.

– Спасибо, Бёрк, – говорит она.

– Марджори…

– Нет, – произносит она очень твердо. – Ни слова об этом.

Я собирался сказать ей: не встречайся с ним больше. Но я знаю, что она права: я не могу просить ее об этом, у меня нет права об этом просить.

– Хорошо, – говорю я.