Так снилось мне. Но, может быть, это был и не сон, а я действительно слышал голоса, таинственно шептавшиеся за стенами хижины? Глупцы! Они боялись, чтобы их не подслушали, а забыли про щели и трещины в грубо сколоченных досках! Они говорили о богатом сокровище, найденном ими в пещере по пути через ущелье, но в то время я обращал мало внимания на их слова. Я прислушивался к ровному дыханию моего маленького сына, который, чтобы согреть меня, задремал в ногах моей постели. Скоро я снова погрузился в сон.

Вдруг я в ужасе проснулся. В хижине раздавались громкие гневные слова, и среди них слышался жалобный крик Бернгарда.

Только день назад я не мог даже и шевельнуться, но теперь я вскочил и увидел, как эти два изверга боролись около кусочка хлеба, выпавшего из рук мальчика. Они застали ребенка, когда он доставал свой запас из земли в углу хижины. Близкие к голодной смерти, но обезумевшие от страха за свою жизнь, которая была озарена золотым отблеском найденного сокровища, они бросились на него и повалили на землю.

– Он украл его! – рычал один.

– Украл из общих запасов! – скрежетал зубами другой.

И среди этого шума слабо раздавался дрожащий детский голосок:

– Нет, я сберег его для отца. Это мой хлеб, я не ел его.

Великий Боже! Это были его последние слова. Злодеи убили мальчика. Несколько минут спустя он умер на моих глазах. Напрасно прижимал я к своей груди это нежное маленькое тело, взывая к Небу, моля возвратить мне эту дорогую жизнь. Он был мертв, его милые глазки угасли – я должен был закрыть их! Негодяи видели все это, но не убили себя на месте, проникшись ужасом перед своим злодеянием, которое повергло меня в такую безграничную скорбь. Два часа спустя прибыла помощь. Все получили хлеба сколько хотели. А я сидел день и ночь над своим убитым ребенком, не нуждаясь ни в какой пище. С нетерпением ждал я, когда убийцы получат свое возмездие.

Я собрал вокруг тела моего сына весь лагерь – с тем отрядом, который доставил нам помощь, было двадцать три человека – и потребовал суда и приговора над злодеями. За отсутствием судьи были избраны двенадцать человек из наиболее уважаемых членов нашего лагеря. Я изложил перед ними все, как оно произошло, и приговор гласил: убийцы заслужили смерть. Этого требовал закон лагеря, который признается каждым судебным учреждением, иначе жизнь и имущество золотоискателей были бы совершенно не обеспечены, а разбой и убийства сделались бы обыденными явлениями.

Преступники выслушали приговор в безнадежном молчании. Они знали, что получают наказание по заслугам. Мне выдали их, потому что было решено, что они сами убьют себя, и мне поручили быть свидетелем при этом акте правосудия.

С наступлением ночи мы отправились в уединенное место, где должна была произойти последняя сцена этой трагедии. Когда мы пришли на тропинку, ведущую в ущелье, скрывавшее их сокровище, желание жить проснулось в них с удвоенной силой.

– Дай нам отсрочку, Диринг! – молили они. – Мы открыли в пещере громадные богатства и поделимся с тобой своей находкой!

– Я знаю это место, – был мой спокойный ответ, – и ни за какое золото в мире не допущу, чтобы убийцы моего сына избежали наказания.

Но пока я говорил так, какое-то ядовитое жало все глубже и глубже вонзалось в мое сердце. Я спрашивал себя, какое удовлетворение даст мне смерть этих людей, обездоливших меня на всю жизнь. Сразу избавятся они от всяких мук, лишений и страданий, с которыми мы должны бороться и, быть может, в конце концов погибнуть. Не будет ли для них смерть только освобождением от ужасных страданий, а не наказанием?

В то время как я дни и ночи буду изнывать в тоске по моему мальчику, вспоминая его полный любви взгляд, его ласки, они мирно будут покоиться, как и он, в могиле под снеговым покровом.

Эта мысль казалась мне невыносимой. Мне представлялась предстоявшая мне впереди одинокая, бесцельная жизнь. Я хотел дать ей содержание, хотел позаботиться о том, чтобы эти жестокие люди понесли действительно справедливое наказание. Они оба любили золото: один потому, что оно обещало ему почести и видное положение, а другой верил, что оно даст ему наслаждения и блага жизни. Пусть желание их исполнится, пусть они приобретут состояние и общественное положение и найдут радость в кругу своих детей! Но тогда, когда они будут на вершине счастья и жизнь будет казаться им особенно ценной, я отниму кубок радости от уст их и дам им вкусить горечь отчаяния, отравившую мою жизнь!

Раньше, чем мы пришли на место казни, я уже обдумал все это и принял твердое решение. Я начал с того, что сложил костер и развел огонь. Они смотрели на меня удивленно, но не смели спросить меня, что это значит, пока я сам не прервал молчания.

Когда треща вспыхнуло пламя костра, я подошел к ним.

– Я дам вам отсрочку, о которой вы меня просили, – сказал я твердым голосом, – но только в том случае, если вы дадите мне клятву, которой я потребую. Вы должны торжественно признать, что заслужили смерть, и поклясться привести в исполнение наказание, к которому вы присуждены, когда настанет назначенный день и я напомню вам о вашем обещании. Если вы это сделаете, я даю вам отсрочку на одиннадцать лет восемь месяцев – столько было моему маленькому сыну.

Они посмотрели на меня, словно среди темной ночи ослепительный свет внезапно блеснул перед ними. Они пошатывались как пьяные и почти не могли владеть собой.

– Двенадцать лет! – воскликнул человек, стоящий теперь перед вами. – Этого достаточно, чтобы насладиться жизнью, когда имеешь столько золота!

Уайт выпрямился.

– Хорошо ли я понял, Диринг? Произнесенный сегодня над нами приговор останется неисполненным еще двенадцать лет и в назначенный день мы должны будем убить себя?

– Да, я дарю вам год за год жизни моего сына. Согласны вы?

– Да, да, согласны! – отвечали оба в один голос.

– Так слушайте присягу.

Я сказал им ее слова, и они оба поклялись, подняв руку, перед вечными звездами. Уайт был первым.

– Я, Сэмюел Уайт, – сказал он, – клянусь, что тринадцатого июля тысяча восемьсот шестьдесят третьего года, через двенадцать лет без четырех месяцев, считая от нынешнего дня, явиться в назначенное Робертом Дирингом место и там собственноручно исполнить над собой смертный приговор, по заслугам произнесенный надо мною сегодня.

Когда и другой произнес ту же клятву, я взял у них из рук пистолеты и разрядил их в воздух, так что звук выстрела раздался в горах. Потом я положил оружие дулом в огонь и, когда пистолеты накалились докрасна, подал их владельцам и сказал:

– Чтобы доказать, что у вас достаточно мужества исполнить клятву, возьмите раскаленное железо и выжгите им на левой руке крест как знак предстоящего вам возмездия!

Они с ужасом отступили, но я был глух к их просьбам и возражениям. После короткого сопротивления они повиновались и каждый из них приложил раскаленный металл к дрожащей руке, запечатлев таким образом свою клятву.

Наши товарищи слышали выстрел в горах, и удивлению их не было пределов, когда они увидели, что все трое возвратились живыми. Но они согласились со мной, что в такое трудное время было бы неразумно лишиться помощи двух здоровых сильных мужчин, и снова приняли их в свой круг.

Болезнь пощадила обоих злодеев, между тем как честные, добрые товарищи один за другим делались жертвой эпидемии. Наконец, в живых остались только мы трое. Я ни на минуту не сомневался, что они останутся в живых, потому что вечная справедливость, в которую я верю, была бы нарушена, если бы они не понесли заслуженной ими кары. Я знал это тогда так же, как и теперь. Но мне пришлось ждать гораздо дольше, чем я предполагал, пока наступит день возмездия.

Сэмюел Уайт поплатился за свою вину, когда он был наверху славы и счастья, а теперь и этот человек, несмотря на все хитрости, после двадцати пяти лет, в течение которых он испытывал лишь душевные муки, должен понести свое наказание.