– Что это значит? – воскликнул Джек, который, без предупреждения войдя к Стенхопу, увидел его над открытым чемоданом.

– Я должен уехать, вероятно, завтра рано утром. Мне душно здесь, я не в состоянии за что-либо приняться. А ты что скажешь нового?

– Я был в той лавке. Приказчик прекрасно помнит, что продал этот пистолет в прошлый вторник после полудня.

Джек положил сверток на стол.

– За день до смерти моего отца? Он сам купил его?

– Нет. Мне описали покупателя: это высокий стройный мужчина с испорченным оспой лицом.

Позвали Жозефину. Она должна была знать, подходила ли наружность того незнакомца под описание. Ее показания не оставляли ни малейшего сомнения в том, что это был тот же самый человек.

Итак, Уайт за день до смерти купил пистолет через посланного. Из этого обстоятельства можно было вывести какие угодно заключения – оно не проливало света, а, наоборот, еще более затемняло и без того непроницаемую тайну.

Как ни слабы были надежды Стенхопа доискаться до истины, тем не менее он просил Джека сделать все, чтобы найти следы рябого человека. Он проводил своего друга вниз по лестнице и сообщил ему, куда он собирается ехать. Перед дверью, ведущей в комнату молодой вдовы, он невольно остановился.

– Джек, – сказал он особенно серьезно, – если когда-нибудь позже тебе удастся победить это гордое сердце, ты приобретешь такое сокровище, цену которому ты с трудом можешь себе представить.

Тот смерил его недоверчивым взглядом.

– Ты говоришь о Флоре Гастингс? – спросил он удивленно.

Слабая улыбка пробежала по лицу Стенхопа.

– Нет, о Флоре Уайт, – возразил он, – страдание пробудило в ней душу. Желаю тебе со временем назвать ее своей.

На следующее утро Стенхоп кратчайшим путем отправился в Байридж. В Форт-Гамильтоне он сошел с парома и, пользуясь чудным осенним днем, пешком пошел дальше по узкой тропинке между покрытыми травой холмами. Сердце его было полно дорогих воспоминаний. Через какой-нибудь час он стоял в большой старомодной приемной, где всего год назад так часто видел милое личико своей Мэри; сердце его сжималось от жгучей боли. Пока он окидывал взглядом знакомую ему уютную комнату, дверь отворилась и вошла в комнату воспитательница миссис Грация. Когда она увидела его, ее доброе, приветливое лицо со множеством мелких морщинок приняло огорченное выражение, и она с замешательством отвечала на его приветствие.

– Вы, конечно, приехали спросить у меня адрес, который я обещала вам сообщить год назад, – с запинкой произнесла она.

Он молча поклонился, не будучи в силах сказать хоть слово.

– К сожалению, я не могу вам дать его, – продолжала она смущенно, – мы совершенно потеряли Мэри из виду. Вот уже три месяца, как на наши письма нет никакого ответа.

– О, зачем вы не известили меня об этом раньше! – воскликнул он в страшном волнении. – Я разыскал бы и, если бы нужно было, пришел бы ей на помощь. Кто знает, может быть, она больна или даже умерла.

– Да, это было ошибкой с моей стороны, – призналась она, – но я ожидала со дня на день от нее известий. Она хотела мне писать каждую неделю, и сначала письма приходили аккуратно. Но постепенно они становились все реже, а наши письма возвращались большей частью нераспечатанными.

– Откуда она писала вам в последний раз?

– Из Филадельфии. Вот адрес, но вы ее там не найдете. Я справлялась о Мэри у моих филадельфийских друзей и получила известие, что особа, называвшаяся так, никогда не жила в том доме.

Он дрожащей рукой положил в боковой карман карточку, на которой обозначены были улица и номер дома.

– Примите мою сердечную благодарность, – сказал он, – за доброту и ласку, которые вы оказывали молодой девушке, а также за ваше участие к моему горю. Мэри для меня самое дорогое существо на свете. Хотя с тех пор, как мы виделись в последний раз, мое положение совершенно изменилось и я навсегда утратил надежду назвать ее своей женой, но ее судьба всегда будет заботить меня.

– Смерть вашего отца… – начала миссис Грация.

– Совершенно изменила все мои отношения, – перебил Стенхоп. – Я сообщаю вам это потому, что раньше высказывал совершенно иные намерения относительно ее. Мэри для нас утрачена навсегда, быть может, мы ее больше не увидим, но я не хотел бы, чтобы вы ложно меня поняли. Я люблю и уважаю ее так, как только может мужчина уважать и любить избранницу своего сердца, но жениться на ней я не могу. Важные причины препятствуют этому браку.

Он увидел на лице ее разочарование и вздохнул. Как она ни старалась казаться любезной и участливой, в душе она была настроена против него. Слишком уж вероятным казалось ей предположение, что, унаследовав богатство отца, он нашел молодую девушку темного происхождения не подходящей для себя партией. Все, что бы он ни сказал ей в объяснение происшедшей перемены, не могло бы разубедить ее. Поэтому он только спросил, сдержала ли она свое обещание ничего не говорить Мэри об его чувствах.

Уверения воспитательницы, что молодая девушка ни слова не слышала от нее об этом, видимо, успокоили Степхопа. Прощаясь с миссис Грацией, уже стоя на пороге, он осведомился, где теперь Софи и не может ли она сообщить чего-нибудь о своей подруге.

– Она еще у меня, мистер Уайт, но здоровье ее теперь гораздо хуже, чем тогда, когда вы ее видели в последний раз. Она очень тосковала, не получая писем от Мэри. Позвать ее сюда?

Стенхоп помедлил с минуту, но свидание с больной приятельницей любимой девушки было бы для него слишком тягостным.

– Я пришлю ей цветов. Скажите, что их посылает друг, тоскующий о Мэри так же, как она.

На обратном пути Стенхоп обдумывал, что ему теперь предпринять. Сначала он рассчитывал остановиться в гостинице и для развлечения сделать экскурсию в горы. Но теперь им овладело непреодолимое желание как можно скорее отправиться в Филадельфию, и он решил поехать в один из ближайших дней. Во время переправы на пароме мысли его были заняты этим вопросом, и вместе с тем он механически пробегал глазами купленную по дороге вечернюю газету. В ней часто упоминалось имя его отца, восхвалялись его заслуги и высказывались сожаления о его трагической кончине. В газетах за эти дни было много подобных статей, но Стенхоп не мог читать их. Мысль о том, что чувства отца к нему перед самой смертью могли измениться, терзала его и делала для него мучительным всякое упоминание об умершем. Он перевернул лист и остановился, пораженный, на следующих бросившихся ему в глаза строках:

«Таинственное исчезновение человека со шрамом!

Томас Далтон 20-го числа этого месяца не вернулся в свою квартиру, Маркхем-сквер, № 6. Ему пятьдесят два года; на левой руке у него странный знак, а именно два шрама, пересекающихся под остром углом. Убедительно просят сообщить о местопребывании этого человека его дочери по вышеупомянутому адресу».

Такой же рубец был на левой руке и у отца Стенхопа. Замечательное совпадение! И сверх того, этот Далтон исчез в день смерти Сэмюела Уайта. Если даже и было нелепостью думать, что это более чем простая случайность, то все-таки Степхоп не мог отделаться от мысли, что между двумя так странно отмеченными людьми должна существовать какая-нибудь связь. Каким образом отец получил этот шрам, он не знал. Еще мальчиком Стенхоп однажды задал на этот счет отцу какой-то вопрос и до сих пор с ужасом вспоминал, как мрачно нахмурился тот. Даже мать не знала, при каких обстоятельствах муж так сильно повредил себе руку. Она только заметила сыну, что он не должен говорить об этом ни с ней, ни с кем бы то ни было на свете. Стенхоп никогда больше и не заговаривал о загадочном рубце, но думал о нем часто, и теперь, когда любопытство его было так сильно возбуждено, он уже не мог побороть его. Когда он сошел с парома на землю, решение его созрело. Он должен сейчас же отправиться на Маркхем-сквер, чтобы там узнать все, что можно, о человеке, у которого на левой руке был такой же рубец, как у его отца.