Не всхлип, но взрыв.

Корабль накачал Хеореста Холта всеми нужными препаратами, чтобы обеспечить мирное возвращение к жизни, но он не был готов к тому, что прозвучало как конец света. По субъективному ощущению прошёл лишь миг с тех пор, как все они собрались в Командном отсеке, обсуждая цель и празднуя успех. Эси Арбандир, их болтливая классицистка, даже сварганила что-то спиртное и вполне питьевое из древних принтеров «Энкиду».

Их успех: они забрались дальше, чем кто-либо из их народа, и стали старше, чем кто-либо когда-либо был. Осколок Земли, которому вопреки всему предстояло уцелеть. Корабль всё ещё держался, и, хотя Олф из Инженерного скорбно подсчитывал поломки и отказавшие системы, сам факт, что он жив и может говорить, а они — слышать, казалось, обманывал все вероятности; обманывал даже непреложности, вплоть до самой смерти. Они выжили. Они добрались. Почти две с половиной тысячи лет в безмолвном, холодном перелёте через пустоту. А теперь они ещё и собрали данные. Тогда, в то прошлое пробуждение, Холта одарили целым богатством надежды. Звёздная система, на которую они нацелились, была на месте, и если это не должно было слишком удивлять, что ж — планета тоже оказалась на месте, обнаружилась сразу же. Система из четырнадцати миров, тянущих за свою мать-звезду, и один из них, пятый от солнца, Древние сочли достаточно похожим на Землю, чтобы превратить его в рай.

Так, по крайней мере, утверждали классицисты — а на что ещё было опереться бедному, беглому человечеству? Пока лилась выпивка, полдюжины из них строили догадки о том, что именно их там ждёт. Олф рассуждал о нетронутом мире, построенном для них немыслимо далёкими предками и оставленном, как товар в целой, нераспечатанной упаковке. Будто Древние каким-то образом всё предвидели — и собственное грядущее падение, и то, что народ Холта придёт им на смену эоны спустя. Что они перестроили планету как Заслуженную Награду Для Тех, Кто Придёт После, и тихо удалились. И под льющуюся выпивку мысль эта не казалась такой уж вздорной. За неё выпили. Эси-классицистка без умолку болтала о том, что ещё могли оставить Древние: исправные машины, архивы знаний, чудеса их сгинувшей эпохи. А может, и самих Древних — живущих в некоем идеально устроенном обществе, которое радушно примет своих обнищавших родичей. С Земли? — сказали бы они. Да мы думали, там никого не осталось! Входите, входите, разделите с нами наше изобилие!

Начальник научной службы, лысый старик Мазарин Ток — впрочем, после анабиоза они все были голыми, как яйца, но он-то облысел ещё до того, как они легли, — вышел из сна слепым, с усохшими рукой и ногой. Переносил он это скверно. Ему напечатали передвижное кресло, а его заместитель Гембел служил ему руками и глазами, но выпивка сделала его злым и мрачным, даже пока он праздновал вместе со всеми. Древние, провозгласил он, скорее всего, ещё там, но, отрезанные от остальной Земли, они выродились в дикарей и живут как звери в мире, устроенном так, чтобы удовлетворять любые их нужды и не ставить перед ними никаких задач. Наверное, придётся охотиться на них ради мяса, — объявил он с кислым злорадством, и все закатили глаза, но всё равно с ним чокнулись.

Одна лишь Халена Гарм не показалась за импровизированным столом, приветствуя будущее. Она пыталась выведать побольше о планете, об их цели. Это не твоя работа, — добродушно окликали её. Моя, — отвечала она. Она — начальник службы безопасности, а какая задача сложнее для безопасности, чем сама планета? Её не пугали ни звери, ни впавшие в атавизм Древние. Её тревожили те, кто уже обжил новый мир и вряд ли обрадуется разваливающейся посудине, полной дальней родни, вынырнувшей из черноты. У них будут свои беды, сказала она. И мы станем просто ещё одной.

И вот она сидела, пытаясь запустить приборы корабля на полную мощность, пока остальные праздновали. Один раз, всего однажды, она заявила, что был сигнал. Передача, идущая с того далёкого шара. Но корабль не записал ничего, кроме помех, повторить его она не смогла и в конце концов с досадой махнула рукой.

В конце концов они снова легли в анабиоз. Олф насильно протрезвил себя и прогнал все положенные проверки — итоговый отчёт Инженерного отрезвил и всех прочих. Корабль был в красном почти по каждому показателю. Мы едва не погибли — вот что они говорили друг другу. Но теперь они были так близко. Всего один короткий шаг через ледяную бездну — и новый дом. Может, у него было имя, у этого невидимого мира, — и жители, знающие, как он называется, и его долгую, богатую событиями историю. Возможно, самым тяжёлым испытанием для беженцев с Земли, явившихся с протянутой рукой, станет дипломатия — переговоры о местах посадки и жизненном пространстве. Но на этот счёт Холт был спокоен. Это ляжет на его плечи, и он знал, что справится, каких бы уступок это ни потребовало. В конце концов, на кону — судьба всего человечества. Он найдёт способ.

А может, на этой планете и не было людей, чтобы дать ему имя и создать дипломатические препоны. Может, это был рай, как обещали классицисты. Никакого древнего и высокоразвитого общества Древних; никаких новоявленных дикарей в первобытном состоянии, варварских племён или мистических владык со странными ментальными силами; никаких говорящих зверей, будто из детской сказки. В этом случае слава достанется им — Ключевому экипажу «Энкиду», последним отпрыскам Старой Земли. Они гоняли по кругу за столом: имена исторические и имена весомые, имена, налитые смыслом, имена, что певуче скатываются с языка. В конце концов всё свелось к капитану Хеоресту Холту, главе командной группы. Он с огромной нежностью оглядел каждого — свой экипаж, свой народ, своих друзей. Эси, душа компании; маленький, надёжный Олф; желчный Мазарин с юным Гембелом, подливающим старику в кружку; даже суровая Халена, которую наконец уговорили присоединиться. Они готовились вместе — все, кроме Гембела, которому и слова вставить не давали, чтобы он мог показать себя. В отличие от многих других экипажей кораблей-ковчегов, им дали время перекроить себя под товарищей, пока они не подошли друг другу, как кусочки пазла. Они были командой. И они это сделали. Они провели эту солянку из отказывающих систем через самые настоящие световые годы, опираясь лишь на хрупкие карты, добытые с мёртвых уже тысячелетия орбитальных станций. И звезда была на месте; и планета была на месте; и надежда была на месте.

— Имир, — сказал он всем, поднимая бокал. Честно говоря, к тому моменту застолья он и сам не смог бы сказать, почему именно. Он просто оглядел их сверху вниз, вдоль своего длинного носа, и заявил, что имя это глубокое, важное и полное смысла, смутно помня, что оно из какой-то старой истории, прочитанной однажды в детстве. Истории с говорящими птицами и раздором, с новой жизнью, что строится на руинах чего-то огромного и ужасного. И Имир пришёлся по душе всем, даже Мазарину Току, так что за него выпили. А потом настало время снова протрезветь и вернуться на ложа в камере анабиоза. Захоти он сидеть и дожидаться прибытия — правнуки детей, которых у него никогда не будет, успели бы состариться и умереть ещё до высадки.

И вот он здесь. Мгновения спустя. Столетия спустя. Посреди пробуждения — исполненного изящества и самообладания, готовый навести порядок в новом мире, — но что-то взорвалось. Внезапно весь воздух в камере анабиоза страстно возжелал оказаться за её пределами, и его, Холта, — привставшего, зевающего, — вырвало из капсулы и швырнуло на пол. Он почувствовал, как из его тела выдёргивают десяток шлангов и трубок разной степени интимности, и понял, что сейчас умрёт. Но он не умер. Воздух с воем проносился мимо в никуда, а потом перестал — как раз когда он уверился, что воздуха уже не осталось совсем. Палуба под ним содрогнулась от громового захлопывания переборок.

Свет погас. Всё, что ему оставалось, — лежать, собираясь с силами, цепляясь за последние обрывки того изящества и самообладания, которыми он был так полон мгновение назад. А ведь он был Командованием. Ему полагалось вскочить и действовать, раздавать всем указания. Вот только он не знал, что делать, — он вообще ничего не знал.

Был огонёк. Всего один, маленький, красный. Он попытался до него добраться, кое-как поднялся на ноги, а потом жёстко встретил стену, напомнившую размеры камеры анабиоза. Под дрожащей рукой обнаружился ряд переключателей. Пальцы помнили, как открыть канал связи, — и слава богу, потому что остальное его тело ничего полезного предложить не могло.

— Это Холт, — произнёс он в шипящую помехами пустоту. — Это Командование. Что происходит?

После слишком долгой паузы прорвался рваный, дробящийся голос Олфа — Инженерная служба, тот самый отдел, от которого Холт очень, очень хотел услышать хоть что-то.

— Капитан, — это Олф. — Хеорест. Стабильно. Мы стабильны. Кажется, мы стабильны.

И, словно нуждаясь в заверении Олфа, прежде чем снова выйти из укрытия, в камере анабиоза опять зажёгся свет. Холт огляделся, стягивая с себя больничного вида халат с разрезом на спине, в котором спал, и шаря по шкафчикам в поисках комбинезона. Капсула Олфа была открыта, крышка теперь висела под тревожным углом. Его собственная захлопнулась, вышвырнув его наружу. Босиком он, спотыкаясь, побрёл осматривать остальных. Капсула Халены пустовала, крышка почти закрылась, зажав торчащие шланги. Ничего хорошего он в этом углядеть не мог. Ну да, может, тряхнуло её одновременно с ним, просто она быстрее пришла в себя. Хотя вероятнее, что поначалу Олф острее нуждался в Безопасности, чем в Командовании.

Эси и Мазарин всё ещё оставались в анабиозе. Науки, похоже, пока никакому делу не требовалось, а все знали, что классициста разбудят последним — разве что кто-то из Древних уставится им прямо в лицо. Вот только показания Эси держались в терпимом жёлтом, а у Мазарина были либо в красном, либо попросту потухли, как задутые свечи. Олф поставил ему новую капсулу — после того, во что прежняя превратила старика, — но, возможно, отказавшие системы были неотъемлемой частью самого Мазарина, а вовсе не корабля. Он был мёртв, и точка. Уживаться с ним было непросто, но он был Одним Из Нас.

Холт запустил процедуру пробуждения Эси и удалённо вызвал Гембела, нового начальника научной службы. Пока их будили, он связался с Олфом, чтобы выяснить, насколько всё плохо. Потому что не хотел приступать к своей работе без полного Ключевого экипажа. Потому что не хотел даже думать о том, чтобы вернуться сюда и застать ещё больше красных огней и ещё меньше друзей.

Олф выглядел меньше прежнего, съёжившимся после анабиоза, и комбинезон словно растекался вокруг него, пока он примостился на своём сиденье.

— Торможение, — сказал он. — Капитан. Хео. Я сделал всё, что мог. Я прогнал все проверки…

— Знаем, — сказал Холт. — Просто скажи.

«Энкиду» пережил все эти долгие световые годы от Земли, скользя сквозь необъятные безмолвные глубины космоса при минимальной активности систем — лишь базовое питание да системы анабиоза. Все эти многие тысячи капсул — поддерживающие жизнь в крохотном экипаже и в огромном населении трюма. Ничтожная доля населения, которую удалось вывезти с Земли. И, конечно, кое-что по пути шло не так. Олф с Холтом и всякий раз разный набор членов экипажа выходили из своего долгого мёртвого сна, чтобы всё чинить. Но в целом всё шло по плану. Потому что, хотя космос и полон опасностей, по большей части он полон пустоты, а пустота не выдавливала запас прочности корабля до предела.

Затем они наконец достигли системы, к которой летели дольше, чем длилась вся писаная история их цивилизации, и вынуждены были сбросить скорость. Когда «Энкиду» лёг на дугу вокруг солнца, используя притяжение звезды, чтобы сэкономить топливо при торможении, что-то в изъеденной вакуумом обшивке огромного старого судна треснуло.

— Мы… мы, мы потеряли, — говорил Гембел, и сильное волнение вместе с природным заиканием душили его слова, — одиннадцать тысяч девяносто четыре единицы груза, сэр. Одиннадцать. Одиннадцать тысяч. Девяносто. Четыре. Сэр.

— Господи, прости нас. — Эси Арбандир, уже выбравшаяся из капсулы, положила ладонь Холту на руку, и он коснулся её пальцев.

А потом стряхнул её руку. Стряхнул, потому что должен был, и спросил:

— Как мы сейчас? Целостность обшивки? Мы вообще сможем выйти на орбиту?

Олф кивал, вместе с «Энкиду» моделируя повреждения и то, насколько всё усугубится, стоит подвергнуть корабль хоть малейшей дополнительной нагрузке. Нагрузке от торможения. Нагрузке от превращения их траектории из прямой в орбитальную кривую. Убийственным непреложностям математики.

— Будет больно, — сказал он. Его расчёты ожили на дисплеях у всех. И тут же Халена Гарм принялась в них ковыряться, выстраивая размещение челноков, буксиров, даже автоматических дронов — как те могли бы послужить буферами, чтобы удержать потрёпанный старый «Энкиду» в целости, растрачивая собственную прочность ради защиты корабля-матки. Холт обмяк в кресле, пока эти двое препирались друг с другом, и просматривал все остальные отчёты. Ещё до взрыва Олф уже пытался эвакуировать часть груза. Он видел проблемы — просто не видел, насколько скверными они вот-вот станут. Халена подняла и мобилизовала команду безопасности в качестве сопровождающих для людей — вот только людей, которых они собирались сопровождать, больше не было, вместе с целым обломком корабля длиной в полкилометра. Одиннадцать тысяч девяносто четыре единицы груза. То есть анабиозных капсул. То есть людей.

У Эси были свои модели: те же суда, которые Халена предлагала как несущие опоры, она пыталась пустить на спасение потерянного груза. Вот только подавляющее большинство этого груза уже было не спасти. Разбитые, расколотые, обесточенные. Погибшие во сне, с последним воспоминанием о посадке на корабль на Земле — более двух тысяч шестисот лет назад, если мерить объективно. Возможно, бывают вещи и похуже. И, возможно, их ещё прибавится, ведь корабль теперь был сплошь изъянами и уязвимостями — обшивка и все внутренние балки, стойки и переборки испещрены слабыми местами.

— Нет, — сказал ей Холт, и она уставилась на него с обидой, с покрасневшими, но сухими глазами — анабиоз обезвоживал. — Спасаем то, что у нас есть. — И он бойко прошёлся по поправкам Халены с бесстрастной деловитостью командира. Да, да, нет, да. Он санкционировал трату ресурсов — а ресурсы были величиной конечной и составляли весь их мир. Держаться. И он держался, а это, в свою очередь, значило, что они удержат корабль. Лишь потом он позволит себе развалиться на части — когда единственным, чему грозит распад, будет он сам.

На финальном торможении и подходе они потеряли ещё тысячу семьсот единиц груза — отдельные капсулы и обломки отслаивались, как чешуйки с крыла мотылька. Ещё они потеряли три четверти флотилии, которую подняла Халена, — жертвенные подношения ради корабля, что их выпустил. Они теряли, теряли и теряли, а Холт со своим Ключевым экипажем бодрствовали и тридцать семь часов сражались с математикой и вселенной. Грести против ветра, думал он. Тянуть против течения. Он переиначивал зазубренные когти враждебной физики в тёмные скалы, а сбоящие приборы — во вспышки молний, что разом и грозили им, и освещали путь.

В том потерянном грузе были специалисты и знатоки своего дела. Были мечтатели, поэты и музыканты. Были гениальные новаторы, харизматичные вожаки и работяги, которые изменили бы всё, дай им хоть раз такую возможность. Люди, каждый до единого — незаменимый. Неважно, что более тридцати тысяч всё ещё горели зелёным на табло. Это не значило, что он не потерпел поражения. Но он помнил свою подготовку. Прозорливы были его наставники. Ты потерпишь неудачу, говорили они, — и вот он терпит её. Ты потерпишь неудачу, и, когда это случится, ты должен сделать всё возможное, чтобы проиграть как можно меньше. Не дай поражению вцепиться в тебя зубами. Ты будешь принимать решения, у которых есть цена. Это и есть Командование. Не позволяй этой цене поглотить тебя. Он сидел в одиночестве, как сидели все они, все будущие капитаны ковчегов, слушая эту холодную официальную установку. Ему говорили, что переживать он может в свободное от службы время. Но когда он стал Командующим, ему полагалось вместо этого — решать. Решения, что означали потерянный груз, погибший экипаж, погибших друзей. Потому что Что-то Должно Уцелеть.

Он принимал решения, и что-то уцелело. Большинство из них проснулись и увидели, как «Энкиду» выкарабкивается на стабильную орбиту. Большая часть груза была ещё жива — в неведении, во сне. Половина нужных дистанционных аппаратов и автоматов уцелела и, следуя ремонтным протоколам Олфа, сортировала человечество как умела. Большая часть остального экипажа тоже была жива, готовая пробудиться и подхватить работу. Большая часть Хеореста Холта всё ещё оставалась дееспособным человеком, а те его части, что хотели кричать и колотить в стены, пока были заперты.

Он сказал им: молодцы, — хотя знал, что они ему не верят, да и сам он себе не верил. Пусть масштаб потерь и был чудовищным — почти тринадцать тысяч полных надежд колонистов, переживших две тысячи шестьсот лет космического пути лишь затем, чтобы их убило простой попыткой сбросить скорость. Но он должен был смотреть на то, что осталось, и говорить себе: могло быть куда хуже. Позади них, вдоль прочерченной ими кривой между звездой и планетой, вполне реально маячила возможность, что уцелело бы ровно ноль процентов груза и экипажа. Они ринулись на эти скалы и оттолкнулись от них шестом так ловко, как только под силу человеку. И они выжили. При определённой доле и значении слова «они». Этого придётся хватить, потому что больше у них ничего не было.

Теперь каждый отдел будил вторую смену. Он и сам вот-вот собирался передать дела своему заместителю. Одна лишь Эси упрямо продолжала корпеть над своей работой — ведь её роль становилась важна теперь, когда реальную угрозу распада в жёстком вакууме удалось отвести. Она готовилась к возможному контакту с Древними — освежала свой словарный запас и составляла первые приветствия на десятках разных мёртвых языков, на всякий случай. И это, пожалуй, было к лучшему, потому что отвлекало её от всего того, что она не смогла сделать во время кризиса.

— Ну, дерьмо, — сказала Халена Гарм, вот так прямо и достаточно громко, чтобы привлечь всеобщее внимание. На миг Холт решил, что с кораблём вот-вот случится что-то новое и катастрофическое, но оказалось, что сломанным может быть кое-что и покрупнее избитого старого ковчега «Энкиду».

Была ведь ещё планета.

Как и с тринадцатью тысячами погибших надежд и мечтаний, могло быть и хуже. Но ведь предполагалось, что это миры, по которым ступали Древние и которые они переделали своей немыслимой технологией, рядом с которой технология самого Холта — лишь тень. Эхо. Насмешка. Таково было обещание, заключённое в звёздных картах, которые добыли те отважные расхитители гробниц — и во многих случаях поплатились за это жизнью. Это были дома, которые подготовили для них общие далёкие предки, — готовые встретить всякого, кто и правда переживёт путешествие.

Однако Имир, похоже, оказался унылым пыльным комом. Полюса — ледяные. Экватор — пустыня. Были моря, и моря были из воды. В умеренных поясах, где климат не был негостеприимно жарким или холодным, лежали камень и зернистая подложка, которая не была почвой, потому что содержала слишком мало органики.

— И всё же — что там, внизу, живое? — спросил Холт и на миг ужаснулся ответу. Ничего.

И всё же кое-что было. Древние терраформеры дошли лишь до определённой черты — и не дальше. В морях водилось нечто вроде фитопланктона, а на камнях лишайник затягивал породу неровными пятнами. С четвёртой попытки Халене удалось спустить туда дистанционный аппарат так, чтобы его не разорвало на части при входе в атмосферу, и это дало им чуть больше данных. Эси сказала, что это спроектированные организмы. Даже не экосистема, а явные отпечатки процесса, который привёл бы к ней, продвинься он через череду прочих стадий. Но поскольку работавшие здесь организмы были искусственными и спроектированными ответственно, они так и не развились дальше заданного состояния. За все прошедшие тысячелетия эти микроскопические труженики так и не сбросили своих оков.

— Что у нас там, внизу? — спросил Холт, потому что именно так это и делается. Это было Командование. Ты не оплакиваешь. Ты идёшь вперёд.

— Пригодная для дыхания атмосфера, — сказала ему Халена. — От семнадцати до девятнадцати процентов кислорода — по замерам на сегодня. И это всё. Там, внизу, нет ничего съедобного. Всё, что нам понадобится, придётся делать самим.