Следующее, что происходит, — это то, что к Миранде приходит посетитель, и посетитель этот — Керн. Старая ИИ неуклюже расхаживает в теле. Оно не принадлежит ей. По сути, это тело Миранды.

Лицо — Мирандино, но выражение — Керново, будто незримые пальцы вдавливаются в эту зеркальную плоть и лепят её по чужой воле.

— Это было то, что у них имелось наготове, — говорит ей Керн, голос слегка густой оттого, что она пользуется чужим языком. — На случай, если возникнут трудности с твоей реинтеграцией. — А затем, подстёгнутая выражением лица Миранды: — Это будет проблемой?

— Я не знаю, как я к этому отношусь, — признаёт Миранда, и имеет она в виду: я не знаю, как к этому относится Миранда. Сама она, корневое Мы её, разумеется, не против. Но Миранда — та личность, которую она сейчас воскресила, и реконструированная психика Миранды находит, что вот так глядеть в собственное лицо — не по себе.

Керн нетерпелива.

— Взгляни на это так. Ты — чуждый симбионт, вобравший в себя закодированную память о человеческой женщине, которую ты сейчас симулируешь с достаточной достоверностью, чтобы верить, будто ты — она. Я — симуляция другой человеческой женщины, что была закодирована в компьютер, а затем провела чересчур уж долгое время в качестве муравьёв, прежде чем её перелили в это пустое тело. Ни у одной из нас нет особых прав на интеллектуальную собственность, не так ли?

— Но зачем всё-таки?

У Керн хватает совести выглядеть слегка сконфуженной.

— Я долгое время провела в симуляции, имея тело. Привыкаешь к… телесности. Она входит в привычку. Становится привилегией. Сенсориум, эмоциональная жизнь внутри. У меня развились ментальные привычки, что опираются на то, чтобы на деле существовать. Хотя по объективным меркам я не существовала — ведь это была лишь симуляция. Ощущалось это реальным.

— Да, так и было. — Миранда пожимает плечами. — И ты права. Я — Мы — едва ли можем тыкать пальцем. Но что теперь? Или ты просто пришла разделить мой карантин. Я всем твержу, что я в порядке. Я лишь хочу спуститься и увидеть, что осталось. А они бросают на меня взгляды. Мне даже не дают послать вниз дрон или получить доступ к спутниковому обзору. — Досада нарастает в ней. — Они не понимают, насколько реальным это было. Я там жила. Я прожила там жизни, во множественном числе. Я не могу просто пожать плечами и отмахнуться от всего этого. — Она сознаёт, конечно, что из всего экипажа «Шкипера» она всегда была наиболее подвержена чему-то подобному. Она, чей опыт всегда на шаг отстоит от реальности. Жизнь человеческим существом — игра, в которую она так любит играть, что может забыть: в ней есть нечто большее — или меньшее. Существовать в макробиотическом масштабе так весело, что ей не хочется вспоминать, как оно было прежде, в приливных лужицах и солёных болотах Нода.

Но вот Керн, и Керн тоже достаточно мотивирована — хотя и не вполне теми же нуждами.

— Что-то очень неладно, — говорит ей Керн. — Я всё ещё скрытничаю сама с собой. Что мне ненавистно. Я должна бы себе доверять. Но, судя по всему, провести столетия в симуляции означает, что я попросту недостаточно я для себя самой. — Кислый взгляд на стены карантинного отсека, вместо той бо́льшей Керн. — Сенсорные данные, что мне удалось выкрасть, не имеют никакого смысла. — Вполне естественно начать ковырять несостыковки. Стоит пожить в симуляции — и становится трудно доверять реальному.

— К счастью, я приняла меры, — объясняет Керн, и карантинная камера содрогается. — Возможно, тебе стоит закрепиться. Сейчас у нас будет немного физики.

Миранда обращается к тем системам, к каким может, и видит, что теперь у неё есть новый набор опций, по большей части относящихся к тому роду мер безопасности, что нужны при резком маневрировании. Это не то, что ей — Миранде — когда-либо приходилось делать, хотя у неё есть доступ к целой библиотеке крушений, погонь и прочих злоключений, чтобы себя подкрепить. Она велит стенам выпустить необходимую паутину, понимая, что Керн вот-вот отделит их от остального корабля.

— Ясно, — замечает голос, резкий от неодобрения, говорящий в наушнике Миранды и одновременно вслух в комнате.

— Я отсекаю карантинную камеру от основного корабля, — говорит Керн — воплощённая Керн Миранды, а не та бесплотная ипостась, что только что заговорила. — Мы возвращаемся на планету, посмотреть, что к чему.

Миранда ждёт запрета — и уж наверняка Керн, которая есть корабль, может перекрыть любые подпрограммы, что заложила эта Керн. Вместо этого голос обращается к ней.

— Миранда, ты хочешь это сделать?

— Мне нужно отправиться и увидеть, — говорит она обеим Керн. Она сознаёт, что её приоритеты безнадёжно перекошены субъективностью. Если всё это симуляция, то «отправиться» и «увидеть» столь же бесполезны, как и просто остаться на месте. Не то чтобы, бегая достаточно быстро, она могла обогнать мир, что выстраивается вокруг неё. И всё же Имир и Приземление взывают к ней. Лифф взывает к ней. Даже если Лифф мертва уже тысячу лет и существует теперь лишь как зацикленная запись в чуждой машине. Миранде нужно спуститься и пройти по поверхности того мира собственными ногами. Замкнуть петлю, зашить зияющую рану, оставленную в её уме.

Они пересекли необъятную бездну космоса и попытались заново запустить человечество на этом мире. Они были храбры, находчивы и решительны, и не их вина, что в конце концов шансы были так тяжело против них сложены. Она жила среди них. Она в долгу перед ними — навестить их могилу и возложить цветы.

— Хорошо, — говорит бо́льшая Керн. Содрогание разделения сотрясает стены вокруг них, и вот они плывут свободно. Керн-осколок уже изменила конфигурацию отпочковывающегося кораблика, наделив его движущей силой, и их маленький отсек расправляет собственные крылья к солнцу, чтобы восполнить энергию, что они жгут. От своей лунной стоянки они начинают долгое, медленное скольжение к миру.

Миранда гадает, не следует ли им по пути вниз наведаться на «Энкиду», всё так же запертый на своей выверенной орбите. Великая тайная вина колонии Приземления; призрак, преследующий призрака. Она не уверена, чем это должно казаться — своего рода поэтической справедливостью или трагической тщетой: что, когда Холт и остальные принимали то ступенчатое решение не будить всех тех Стражей, всё это было впустую. Приземление всё равно бы прогорело. Но, впрочем, всё конечно, полагает она. Её собственная культура, распределённая и разнообразная, из кожи вон лезла, чтобы обезопасить себя от будущего. Но настанет время — пусть даже это будет тепловая смерть вселенной, — когда и их не станет. Живое и борьба — вот и всё. Мгновения радости и печали — не просто как ступени к будущему, а взятые по их собственному достоинству.

Она это знает, но не может заставить себя это принять. Эмоционально она чувствует смерть Приземления, как нож. Я же только что была там, мгновения назад. Будто это волшебная страна, всего лишь по ту сторону зеркала, а теперь она заперта в реальном мире и не может вернуться. Вот только, разумеется, вернуться она могла бы: волшебная страна всё ещё там, вершит свой вечный круг роста и упадка. Но её возвращение в Приземление было бы камнем, брошенным в пруд, что вновь разбивает то вечное отражение в хаос.

На миг появляются передачи. Россыпь перехваченных сигналов с мира внизу, с одной малой его части. Не более чем праздная болтовня той горстки работающих радиоприёмников, какими Приземление обладало в то или иное время. Сердце её вздымается, прежде чем ум догоняет и осаживает его. Там, внизу, нет живого города, ничего, способного вести передачу, и нет голоса, который донёсся бы до них. Всё мертво, а то, что она улавливает, — это лицедейство зарытой машины и её продолжающейся симуляции. Сигналы, что машина сфабриковала, чтобы они были засекаемы снаружи, — потому что и они все были частью её симуляции. Потому что, когда имирская колония существовала, из космоса ожидали бы, что такие сигналы есть. Театральный мастер-класс подражания, разыгранный для аудитории из одной равнодушной вселенной.

Миг головокружения, отсоединения от себя, накатывает на неё и проходит. Она не может вспомнить тот предыдущий раз, когда попала под сень машины. Те секунды ментального штурма не были скопированы в симуляцию, когда машина протянулась и прочла её. Настоящую её оставили спиралью уходить вниз, в полнейшем смятении. Пожрать собственную субстанцию, а затем отступить в почву Имира, где ей уже никогда не найти другого носителя и не стать той сложной вещью, какой была Миранда. Но она — Миранда, что думает это прямо сейчас, — продолжит быть, как виртуальная копия биологической копии, какой она была. Внутри машины.

На миг она не уверена, не случилось ли это снова.

— Всё в порядке, — заверяет её Керн. — Когда во́роны и я явились тебя спасать, нам нужно было суметь избежать того, чтобы нас просто вставили в симуляцию, как тебя. Нам нужно было внедрить себя, по сути, с привилегиями более высокого уровня, чтобы мы могли действовать свободно внутри виртуальной среды. По правде говоря, к тому времени, как мы разобрались, что ты и в самом деле там и создаёшь проблемы с непрерывностью, мы уже разработали контрмеры, чтобы получить возможность изучать эту штуку.

Они врываются в атмосферу в безупречно управляемом скольжении, отсек меняет свой профиль так, что турбулентная атмосфера подхватывает и несёт их, вместо того чтобы с ними бороться. Они скользят на огромных перепончатых крыльях с подводной непринуждённостью манты. Останься в Приземлении хоть один живой человек, чтобы это увидеть, — что он мог бы подумать об этом чуждом госте? Все их худшие страхи, воплотившиеся наяву, подозревает Миранда. Паника и ужас. Но мы могли бы найти способ установить контакт, продержись они хоть чуть дольше. Мы могли бы пройти сквозь культурный лабиринт. Помочь им, не уничтожив их. Легко теперь быть уверенной, когда вопрос уже спорный.

— Что ж, давай посмотрим, — говорит Керн, её Керн. Присвоенное тело висит в амортизирующей паутине, как вещь, а не как человек. Лицо-Миранда обмякло, поскольку Керн о нём забыла, поглощённая управлением кораблём. Плёнчатые экраны раскрываются в стенах. Миранда готовит себя к тому, что может увидеть.

Там ничего. Или там лишь бесплодная земля Имира, квазитерраформированная пыль, брошенная недоделанной. Она мчится под ними, пока они колышутся сквозь атмосферу. Керн ведёт их судно долгим кругом над бесплодной землёй, но в центре их круга нет ничего. Это пустошь до самого горизонта. Горбатые холмы голы.

— Где мы? — спрашивает Миранда. В конце концов, мир большой.

— Это те самые координаты, — говорит Керн. Она точно указывает местоположение машины: глубокое геофизическое сканирование показывает огромную непрозрачную громаду, зарытую далеко внизу под холмами. Миранда проделывает быструю грубую работу с картой и собственными воспоминаниями. Если те холмы здесь, а река там, то Приземление должно быть — должно было быть — вон там…

Там нет вообще ничего. Целый город, что некогда вмещал тысячи, плюс все те фермы, что раскинулись на километры во все стороны. Прошло много времени; дерево гниёт, а металл ржавеет, и грозы приходят и уходят. Но то же геофизическое сканирование должно было бы показывать им следы — пусть даже зарытые глубоко. Она должна была бы видеть очертания зданий, план улиц, ямы от столбов и черепки. Должна была бы быть целая погребённая археология Приземления, которую надлежит раскопать и каталогизировать. Это могло бы стать её катарсисом и её развязкой, чтобы дать ей исцелиться.

Там нет ни намёка на что-либо из этого. Земля первозданна. Её контуры до боли знакомы, но ничья рука не пришла потревожить их человеческими трудами. Её ум перебирает всякий сценарий, какой она способна помыслить, вплоть до того включительно, что нодианская часть её каким-то образом всё это пожрала и не оставила ничего.

— Теперь ты видишь, не так ли? — раздаётся голос старшей Керн. — Нам жаль, — говоря за весь экипаж, сообщников в том тщательном сокрытии, что практиковалось над ней. — Мы не были уверены, как объяснить тебе положение дел. Ты была так зациклена на мельчайших подробностях той жизни, что помнила здесь. Ты ни о чём другом не говорила. Когда моя мятежная сестра предприняла шаги, чтобы отправиться в путешествие, показалось наилучшим дать делам идти своим чередом. Чтобы ты могла увидеть сама.

— На что я вообще смотрю? — жалобно спрашивает Миранда.

— У меня кое-что есть. — Её Керн выглядит откровенно мятежной, кривя своё лицо-Миранду в безобразную гримасу оттого, что обнаружила: она была и вполовину не так умна, как полагала. Но, впрочем, у бо́льшей Керн корабля всегда было больше вычислительной мощности, чем у неё.

Она наконец нашла след. Зарытый под поверхностью. След человеческого соприкосновения с миром Имира. Слишком недавний, чтобы быть трудом старых терраформеров. След — но не город.

По большей части это элементы и искусственные соединения, легко опознаваемые как рукотворные. Тот род осадка, какого ожидаешь от цивилизации, что построила «Энкиду» и «Гильгамеш» и отчаянно вышвырнула себя в космос, спасаясь от гибели Земли. Спутанный распад пластмасс и редких элементов, которые погода и время не стёрли. Керн анализирует, реконструирует, и в конце концов они выясняют, на что смотрят.

Это место крушения. Судно спустилось и вбилось намертво в сухую имирскую землю. Затем следующие дожди укрыли его грязью, и ещё, и ещё — слои времени, дважды в год. Что могло заржаветь, заржавело, но основная масса судна была неуязвима для любых видов распада, какие мог принести стерильный Имир. И вот теперь оно покоится — приплюснутая гробница. Их приборы недостаточно чутки, чтобы засечь органические останки, но экипаж «Шкипера» уже провёл собственный углублённый анализ. Керн-старшая передаёт им данные. Судно было обитаемо, когда разбилось. Это был тяжёлый грузовой челнок, конструкции, схожей с той, какую мог бы выставить старый «Гильгамеш». Он нёс небольшой экипаж и мечты о колонии.

На земле, когда они уже внизу, смотреть не на что. Дожди начисто смыли с поверхности мира всякий признак того, что «Уршанаби» вообще где-либо приземлился. Лишь приборы стоят свидетелями.

Миранда стоит в самом центре того места, где должно было быть Приземление, и сверяется с теми же приборами. Ни следа города не найти. Если не считать того сиротливого места крушения, человеческие руки не тревожили поверхность этого мира со времён терраформеров — с той эпохи, когда сама Керн была живой и человеком.

— Ты была достаточно травмирована уже тогда, когда верила, что колония, в которой ты жила, — лишь память о том, что было, внутри машины, — говорит ей в ухо Керн-старшая. — Твоя реинтеграция с собой всё ещё стабилизировалась. Мы лишь только-только тебя вернули, после столь долгого срока. Мы не хотели ставить под угрозу твоё благополучие. Консенсус был в том, чтобы дать тебе время.

— Но колония же, — говорит Миранда.

— Никакой колонии не было, — говорит ей Керн-старшая. — Последний работавший челнок с «Энкиду» не пережил вхождения в атмосферу.