Потому что это она. Миранда. Всё это. Она знает каждое лицо, сколь угодно грубо слепленное. Она знает Эрму Ланте и Мешнера, Рани, Лортисс и Балтиэля и всех прочих — все эти несостоявшиеся осколки, что силятся высвободиться из засасывающей земли. Как она могла забыть их всех — до сего мига? Она знает и остальных — снующих и скользящих, клубки сплетённых щупалец, что раздирают себя снова и снова.

Что-то ужасающе неладно на Имире — том месте, куда она отправилась, потому что это было приключением. Так давно у этого слова не было иных оттенков, кроме положительных. Ровно как имирские колонисты позволили себе забыть десятки тысяч, брошенных на холодную смерть на орбите, лишь бы их дети могли жить, — ровно так и Миранда позволила себе забыть все те губительные стадии, что она прошла, прежде чем смогла взглянуть на себя в зеркало и назвать себя Мирандой. И вот теперь она вдавливает ногти себе в лицо и не может толком понять, почему плотность её плоти просто не потечёт и не растает под кончиками пальцев. Почему она не проламывается сквозь тонкий налёт человечности к сочащемуся ужасу под ним. Этот ужас — она сама, и она видит себя человеческими глазами. Человеческими — с большой буквы. И так и этак, с большой ли, с малой ли буквы, это ужасно. Люди всё-таки нашли способ перекинуть мост через эту пропасть и позволить ей быть одной из них; разделить с ней бесконечные чудеса космоса. Они доверились ей — той, что даже не «она», а ползучий хаос из «них». Они позволили ей стать частью их большего многообразия, не поглотив его всё попросту в своё хищное единообразие, — а она их подвела. Она даже не знает как, но улика поднимается из земли там, снаружи. Улика нависает, уродливая, у окна, с тысячелетия как мёртвым лицом Эрмы Ланте, биолога сгинувшей нодианской экспедиции. Потому что, хотя она и не была первой и не была тем человеческим телом, что разнесло заразу (она, она сама, они, эту заразу) дальше по свету, — всё же почему-то они всегда откатываются именно к Ланте. К Ланте, той личине, что они носили тысячи лет, пока брели, строили и ходили кругами по своему родному миру Ноду.

Миранда — человеческое представление о Миранде — плавает пеной накипи поверх её ума, и теперь она вспоминает великую бездну первозданной жижи под ним, бурлящую и вскипающую тысячей лиц. Они видят себя глазами Миранды и знают: Мы — чудовище.

— Девочка, нет! — Голос Порции. Они поднимают голову Миранды и пускают в ход глаза Миранды — неуклюже, будто вручную наводя фокус камеры, — пока не останавливаются на Лифф у двери, тянущейся к щеколде. Всё, о чём они способны думать, — это: Неважно. Там, снаружи, нет ничего, чего не было бы уже здесь, с тобой. Наблюдая за руками Миранды — вдруг те начнут оплывать, как тёплый воск. Вспоминая слова, что были стары уже тогда, когда Керн впервые прочла их в минувшую эпоху. Так вот он ад, и я не вне его.

Лифф открывает дверь.