Всё происходит так внезапно. В один миг Миранда пробивается вслед за убегающей девочкой. Или, возможно, бежит прочь от невозможного стихийного явления Авраны Керн, что зачем-то, чёрт возьми, засела в пещере. А затем воющий, буйствующий воздух бури становится ужасающим смещающимся оседанием самой земли. Миранда цепляется за дерево, даже видя, как другие деревья впереди неё теряют опору в размокшем от дождя грунте. Будто незримый ковш вычерпнули в земле под ней — целый полумесяц склона холма пришёл в движение. Лифф уносит вместе с ним. На миг девочка мчится на гребне волны, оглядываясь на Миранду, с протянутой рукой. Затем волна разбивается, высокие мачты деревьев трещат и кренятся. Неспокойная земля с треском складывается сама на себя, и её больше нет.

Рёву смещённого грунта вторит удаляющийся раскат грома с небес, и дождь стихает. Как убийца, чьё дело сделано и что теперь бежит с места преступления.

Миранда, промёрзшая, промокшая, лёгкие колотятся, пока она борется за вдох, — таращится.

Весь склон холма сострогало в груду камней и обломанных стволов. Местами обнажились голые кости холмов. Выкопанные корни тянутся когтями вверх, к свету, как руки иссохших мертвецов.

Она слышит, как издаёт звук потрясения и горя, потрясённая сверх всего, что когда-либо переживала. Миранда родилась на космическом корабле, частью технологической диаспоры, что решила проблемы нужды, лишений, страха и боли и могла с ликованием бросаться в бездну в поисках знания. Теперь у неё есть знание. Она узнала ужас и утрату. Она стояла на краю иной бездны и ощутила на себе её взгляд.

В том, что осталось после, — не безмолвном, не вполне, потому что дождь всё ещё идёт, а ветер стенает, — она пробирается вниз. Ища что-нибудь, хоть что-нибудь. Высматривая девочку, всё ещё цепляющуюся за ветку, чудом отброшенную в сторону, — хоть что-нибудь. Потому что Миранда никогда по-настоящему не знала смерти. Расставание — да, но это горе без конца, кривая, что однажды может стать кругом. Смерть — это прямая линия; спроси любого медика. Миранда происходит из рассеянного общества, где тела можно вырастить, а умы — перелить и воспроизвести. Тебе никогда не приходится прощаться навсегда.

Ей так и не довелось попрощаться с Лифф.

Она помнит, каково это было — спускаться на Имир в первый раз. Приключение, экспедиция, так волнующе. Возможность узнать нечто новое, встретить людей, которых никто — то есть из её собственной широко раскинувшейся культуры — не встречал прежде. Какие тут риски, если хорошенько подумать?

Она как-то забыла, что люди на Имире были, в конце концов, просто людьми, и что они страдали, и что они умирали.

Пробираясь вниз по склону, она цепляется взглядом за вспышку цвета. Тускло-красный, но ведь всё на Имире тускло. У них нет ничего, что дало бы им яркие красители. Это цвет пальто, что было на девочке. Миранда удваивает шаг — неразумно, потому что она поскальзывается, скользит и вспарывает себе ногу зазубренным концом расщеплённой ветки. Она наполовину карабкается, наполовину падает, видя мысленным взором девочку, что лежит оглушённая, может, со сломанной конечностью. Что-то, что можно исправить, пусть даже для этого нужна технология, к которой Приземлению не воззвать.

Она находит Лифф. Её настоящие глаза изобличают ложь глаз мысленных. Она замечает уголок пальто, единственную неподвижную руку, вскинутую вверх. Остальное грязь и камни забрали себе.

Она копает. Бессмысленно теперь, при том сколько прошло времени, при том что дождь всё ещё идёт, а весь этот неустоявшийся склон холма, вероятно, лишь приостановился в своём нисходящем пути. И всё же она вгрызается в землю руками, отбрасывает прочь катящиеся камни, тянет за всякую часть холодного тела Лифф, какую может найти. Она в кровь раздирает пальцы и вгоняет в порезы занозы и осколки, отчаянно стремясь обнажить лицо девочки, найти жизнь, которой никак не может там быть.

Гром рыщет над головой, как самолёты, что охотятся за ними, и Миранда вытягивает девочку из холодных глиняных объятий земли и сажает её прямо, раскрывая ей рот, нащупывая пульс. Ничего нет. Лишь холод, и неподвижность, и нечто ушедшее. Всё технологическое чудо мира не может дотянуться назад, за тот барьер. Миранда могла бы забрать Лифф обратно на «Шкипер», всё ещё скрывающийся на дальней стороне луны, и девочка всё равно была бы не более чем трупом.

Миранда сидит там, слушая, как гром крадётся над более дальними холмами. Держа холодную, мёртвую руку, пытаясь понять эти новые вещи, что она чувствует. И это тоже приключение. Ужасное, самое большое, и она в нём.

У неё нет религии. Собственная праотеческая вера портиидов оказалась верой в божественную природу Авраны Керн, и встреча с их богиней быстро их от этого излечила. Всей их диаспорической культуре нет проку от верховных существ. И всё же в тот миг она взывает к космосу, ища невозможного, умоляя незыблемые законы энергии и времени. Ровно как любое разумное существо, бессильное против энтропии.

Вот только в тот миг промёрзшие пальцы сжимаются на её собственных, столь же промёрзших, до того онемевших, что она не уверена, вправду ли это почувствовала, — пока это не происходит снова. Она смотрит вниз, на Лифф. Глаза девочки открыты. Невозможно, залепленные коркой грязи. Она чувствует, чувствует — за пределами всяких слов и всякой прежней способности чувствовать. За пределами всех своих интеллектуальных возражений, что этого просто не может быть. Она пренебрегает рассудком, потому что это её предпочтительный исход, и она будет биться за него против собственного рационального ума. Лифф не мертва. Она успела вовремя. Каким-то образом всё будет хорошо.

У неё кружится голова, её швыряет от одного эмоционального полюса к другому без всякого перехода. Она подхватывает Лифф на руки, приглушая боль в своей собственной раненой ноге. Ей нужно доставить девочку туда, где есть приличное медицинское оборудование, а это означает буквально одно из двух мест на этой планете. Она могла бы войти в город, мимо тысячи подозрительных глаз, в «Починочную». Или она могла бы отправиться на ферму, ферму Порции, что дальше, но где меньше неудобных вопросов и больше помощи.

На миг она хмурится, пытаясь вспомнить, где же именно ферма, отсюда. Потому что прежде она не бывала в холмах, и ей кажется, что вся идея фермы была поначалу просто отговоркой. Объяснением того, где они были, прежде чем впорхнуть в Приземление и начать своё тайное наблюдение за местными. Вот только, разумеется, ферма и вправду есть, и она принимается брести вниз по склону примерно в верном направлении, понукая своё тело и отключая его жалобы, чувствуя слабую хватку рук Лифф.

— Неси аптечку, — первые слова из её уст, когда она вышибает дверь фермерского дома и укладывает Лифф на стойку. Фабиан, что готовил, дёргается в сторону напольного блока, где они припрятали все те вещи, которых местным видеть не следует. Порция, что сидела за той же стойкой, чистя механизм своего ружья, останавливает его одним словом.

— Нет.

— Ей нужна помощь, — настаивает Миранда. Лифф кажется без сознания, веки подрагивают, дыхание поверхностное.

Порция встречает её дикий взгляд ровно.

— Нет. Она местная. Мы договорились. Иначе где именно это кончится?

— Это не так, — настаивает Миранда. Внутри, виновато, она знает, что могло бы быть и так. Случись какое-нибудь будничное несчастье с Лифф — с любым ребёнком, с кем угодно — у неё на глазах, могла бы она просто поохать и поволноваться? Бросить их на более примитивную медицину приземленского врача? — Это случилось из-за нас.

— И всё же.

— Это была Керн.

Глаза Порции становятся широкими и круглыми, и её власть над Фабианом сломлена; он поддевает доски и достаёт маленький футляр-раковину, что они там спрятали.

Их ферма — из более новой постройки: никаких печатных фундаментов из скреплённой крошки, потому что последний работавший принтер имирской колонии издох поколение назад. Всё из дерева, собранного с плантаций на склонах холмов. Колоссальное вложение чистой физической энергии — люди и тягловая сила волокут ресурсы туда-сюда по разбитым грунтовым тропам и мощённым крошкой дорогам. Миранда видела, как это делается, и была одновременно ужаснута и восхищена этим усилием и упорством. Почему бы вам просто не… — думала она, а затем осознавала, что лучшего способа нет, если только ты уже не вытянул себя на куда более изощрённый уровень технологии. Она родилась в Человеческом обществе, где доступные удобства были за пределами мечтаний даже Основателей Приземления. А те Основатели принесли с собой уровень технологии, который не смогли поддерживать после высадки на Имир. Старый корабль разваливался, но энергии новых колонистов были посвящены основам вроде их аграрной экологии. Так что они использовали последние остатки работающей технологии, чтобы выгрызть себе устойчивую нишу здесь, на чужом мире. И они процветают и расширяются, на свой крохотный лад, отвоёвывая маленькие клочки мира для человеческого пользования. Но её привилегированным глазам всё это кажется таким тяжким. И теперь у неё на руках раненая — по-хорошему, мёртвая — девочка, а медицина — просто ещё один пример того, в чём загвоздка. По правде, в сравнении с тем, как могло бы обернуться, люди Имира отменно здоровы. Они унаследовали экосистему, в которой попросту нет болезней, что эволюционировали бок о бок с человечеством, и никакая из инженерной прото-жизни, засеянной здесь терраформерами, не опасна для их тел. Оборотная сторона в том, что перед лицом механического увечья, признаков возраста или иной немикробной немощи они могут предложить очень мало. Миранда понятия не имеет, какие увечья могла получить Лифф. Ей нужны диагностические инструменты за пределами тех, что есть у местных.

Фабиан лучше управляется с медициной, без запинки принимая дело у стойки. Он всё ещё в фартуке, в котором готовил, и вся сцена вдруг делается упыриной на взгляд Миранды. И, разумеется, фартук скроен по образцу защитной одежды из научного отсека «Энкиду», ровно как сама стойка странно похожа на консоли старого корабля. Строительные стили ранних колонистов, донесённые до сего дня, все черпают из одной и той же странно оскуделой школы вдохновения.

— Керн, — подсказывает ей Порция.

— Она была там, в холмах. Девочка отвела меня к ней.

— С чего бы ей быть в холмах?

— Как дикарка, — соглашается Миранда. — Как ведьма.

— Это лишено всякого смысла.

— Потому что с ней что-то не так, — говорит Миранда. Выискивая способ описать то, что она видела: ведьму в пещере, что гонится за непостижимыми целями, что впадает в ярость.

— А когда она вышла из себя… — Взмах руки в сторону крыши и дождя, всё ещё барабанящего там.

— Это просто сезонное, — возражает Порция.

— Нет. Оно разразилось с её словами. Погода реагировала, а не просто случалась. Мы здесь достаточно долго, чтобы…

— Патетическое заблуждение, — возражает Порция.

— Тебя там не было. Я думаю, она что-то нашла, там, снаружи. И это её сломало, как-то её испортило.

Фабиан встревает с таким видом, будто на деле и не слушал.

— Я не обнаруживаю никаких механических повреждений тела. Никаких тромбов в мозге, переломов костей, все органы функционируют. Идеальное здоровье.

— Тогда почему она не приходит в себя? — требует у него Миранда.

Фабиан разводит руки, пальцы мельтешат в отзвуке того иного способа, каким он выразил бы свою досаду, будь у него возможность.

— Тут мы вступаем в область человеческого ума, а для этого у меня инструментов нет. Механически исправна — вот всё, что я могу сказать. Это ведь и было нашим приоритетом, когда мы собирали набор. — Уход за человеческими телами и их обслуживание. Они ступили на грязь Имира с возвышенного мира, где подарить человеческое тело чему-то иному было практическим предложением, пусть и не без вызова.

Порция стучит по стойке рядом с головой Лифф, отчего девочка вздрагивает.

— Керн, — напоминает она им. — Ты хочешь сказать, что она нашла — что, машину погоды? И та свела её с ума от власти?

— Она что-то нашла, и это сделало её… — У Миранды есть воспоминания. Воспоминания о воспоминаниях, по правде. Свидетельства о раннем контакте между человечеством с маленькой буквы и Авраной Керн. Постижения, переданные через поколения портиидов, и даже воспоминания Мешнера Остена Ослама, что прошёл через изматывающий опыт с одним экземпляром этой женщины. У старого Интеллекта — искусственного? Керн вышла за пределы этого различия — были изъяны, неотъемлемые от её устройства, что и прежде были проблематичны, но никогда вполне вот так. Воплощённая и живущая в пещере, как безумная, в поисках… — Она безумна и опасна. Возможно, она угроза всей колонии. Возможно, лишь нам.

— Нам, — эхом повторяет Порция.

— Ну, она ведь заставила девочку привести меня к ней. Может, она видит в нас угрозу. Мы её знаем, в конце концов.

Было время, там, в туманах истории, когда Керн была Богом для народа Порции. Но это было очень давно. Порция защёлкивает казённик своего ружья, будто вот-вот прямо в этот миг отправится вершить богоубийство.

— Есть и кое-что ещё. Девочка была… в смятении. — Миранда с тревогой смотрит вниз, на обмякшее лицо Лифф. — Говорила о старом капитане «Энкиду» так, будто он был её настоящим предком во втором колене. Уж точно так, будто она его знала, и думала, что Керн держит и его тоже. — Затем она замедляется и умолкает, потому что глаза Лифф открылись, сперва просто таращась вверх неведомо на что, потом заметались по лицам, что собрались близко к ней. Миг страха, затем её выражение затворяется, настораживается. Миранда гадает, сколько она услышала.

Порция идёт колоть дрова. Фабиан работает на кухне. Пол в отлучке, в Приземлении, со своими постоянными спутниками, работает над гражданской фреской, что заказали ему зажиточные горожане. Миранде недостаёт его эклектичной проницательности. Лифф оставлена сидеть за стойкой, не отзываясь на тревожные, трепетные расспросы Миранды. Её собственная кожа всё ещё холодна на ощупь, одежда промокла и висит на ней, заляпанная грязью. Напоминание об основных человеческих потребностях, из виду которые слишком легко упустить, учитывая сознательную способность Миранды регулировать работу собственного тела. Она разгоняла свой метаболизм, чтобы согреться, и даже не задумывалась об этом. Теперь ей нужно выглядеть нормально ради их гостьи. Она идёт и переодевается в сухое, и находит что-то из вещей Фабиана, что не будет слишком велико Лифф. Он самый мелкий из них, если не считать выводка помощников Пола, что все ниже девочки ростом.

Когда она приносит одежду, Лифф уже завела разговор с Фабианом — по большей части потому, что он скармливает ей разные кусочки, пока готовит. Маловероятный кандидат на роль сочувствующего, думает Миранда, — и на деле чувствуя себя слегка задетой. Но, впрочем, они с Лифф разделили травмирующий опыт — сперва Ведьму, а затем оползень. Девочка сторонится её, потому что сторонится того, через что они прошли, не желая пока об этом думать. Или таков диагноз Миранды.

Фабиан, впрочем, спокойно разговаривает, пока готовит, разваривая кукурузу и фасоль с их делянки перед домом. Она слышит тараторение его бессвязной речи, ответы девочки, что начинаются с односложных и медленно расцветают в настоящий разговор. Фабиан заставляет её говорить о семье; в конце концов он введёт в уравнение и деда, когда будет готов. Собирая сведения способом, что работает именно потому, что ему до девочки нет особого дела. Добротная научная дистанция, которую Миранда, чувствует она, прямо в этот миг собрать не в силах.

К этому времени у Порции есть дрова — одна из бесчисленных обязанностей, с которыми им всем приходится помогать, потому что они живут, как туземцы, вместо прикованных к кораблю жизней, для которых родились. Порция, подозревает Миранда, наслаждается жизнью в суровых условиях. Сама она — не очень. Пока Фабиан заканчивает, они вдвоём корпят над маленьким дневником, что вела Порция, — научными заметками о мире, что построили имирцы. У неё есть запись о погоде, учитывая, сколько времени она проводит снаружи. В сложных системах Имира есть разрывы. Послегрозье — хаотичный сезон с уймой шума, но Порция работала с армией маленьких помощников Пола, что очень хороши в том, чтобы брать сырые данные и раскладывать их на части.

— Мы наблюдали хаотический элемент, — допускает Порция. — Неправильный вид хаоса. Резкие сдвиги и разрывы в развивающихся системах. — Внезапные настроения и эмоции, окрашивающие всю местную погодную систему. Миранда думает о Керн в её пещере, что бранит небо и слышит, как оно бранит её в ответ. Что она натворила?

Затем они усаживают Лифф ужинать. Фабиан подаёт девочке миску, а затем отводит Миранду назад.

— Порция, кажется, пошла дать весть родителям, — говорит он. — А утром я смогу отвезти её домой на тракторе. Ему всё равно не помешает хороший пробный прогон, после ремонта.

Миранда таращится на него.

— Её родителям. — Переводя взгляд с Фабиана на Лифф и обратно. Девочка кивает — не так далеко за пределами слышимости, как думала Миранда.

— Они будут волноваться, — заявляет Лифф. — Они не знают, куда я пошла. Куда мы пошли.

— Порция просто скажет, что был несчастный случай, но она в порядке. Может, они даже сами приедут сюда за ней, — объясняет Фабиан.

— Не приедут, — пусто говорит Миранда. Справедливо: это не обязательно то, в чём Фабиан был бы сведущ. Но сама Лифф должна была бы прямо сейчас указать на кое-какие базовые логические ошибки в его предположениях. Вот только она просто кивает в такт, будто её родители не мертвы уже два года как, оставив её жить с угрюмым, мизантропичным дядей, которому, вероятно, было не особо дело, где она, пока работа по хозяйству не оставалась несделанной. Потому что жизнь на Имире была тяжела, и люди умирали примитивными, бессмысленными способами, ровно будто они когда-то и не жили на космическом корабле, странствующем меж звёзд. Хотя Миранда прекрасно знала, что космический корабль может представлять собой просто иной набор способов умереть, все равно лишённых большего смысла перед лицом безучастного космоса.

Если Лифф хотела притворяться перед Фабианом, что те родители всё ещё живы… Ей приходилось учитывать, что, даже если ведьма и есть, это не значит, что Лифф не даёт трещину под тяжестью полученной травмы. Она была всего лишь ребёнком, а Имир был ужасным, безотрадным местом для того, чтобы расти.

Мы должны спасти этих людей, думала она. Большое обсуждение, которое им всем предстояло провести, скорее рано, чем поздно. Им нужно было раскрыться перед людьми Имира и показать свои истинные лица: множество ног, педипальпы, щупальца, глаза-бусины птиц. И в тот самый миг, как они это сделают — по наилучшим из возможных причин, — они истребят решительно всё, что имирцы возвели на этом мире. Вся история человеческой колонии здесь стала бы всего лишь временным вместилищем для людей — до того мига, когда их состоятельные родичи из иной версии событий вплывут, чтобы протянуть высокотехнологичную руку помощи. Миранда могла лишь оглядываться на всё то время, что было дано её коллективному народу, чтобы к этому подготовиться, и на то, как они его растранжирили.

Порция возвращается с другой фермы поздно. Дядя не поблагодарил её за весть или заботу, велел прислать девочку назад утром, глядя на неё подозрительно исподлобья. Он, очевидно, не знает, насколько Порция чужачка, но она из нового поколения фермеров, выросших (так гласит их легенда) вне прямого влияния Приземления. Дядя Молдер — приземленец из семьи-основательницы, а прямо сейчас имирская колония разрослась ровно до той точки, где он чувствует, что смысл этого первенства размывается. Слишком мало кому есть дело до того, кто он такой, а если он утратит то, кто он есть, он станет просто ещё одним земляным фермером, ещё одним чересчур громким голосом в Совете. К тому же Порция — одинокая женщина, что сама выходит и делает грубую работу, а Молдер — мужчина, которому это не очень-то по нраву. Здесь, на Имире, любят свои семейные ячейки.

Миранда не рассказывает девочке в точности, как всё прошло, потому что та всё ещё говорит так, будто там её родители.

— Повреждение мозга, — ровно предполагает Порция. Миранда морщится.

— Тут определённо что-то есть, — медленно говорит Фабиан. Они все собрались на кухне, подкрадываясь к полуночи, как её отсчитывает укороченный имирский цикл. Лифф наверху, в постели, которую Миранда ей уступила, — но ведь никому из них не нужно спать столько, сколько положено людям. Потому что, если ты растишь человеческое тело, отчего бы слегка не подкрутить его ради улучшенной эффективности?

— Она знает слишком много, — говорит Фабиан, а затем поспешно уточняет: — Я не о нас. Но… когда я разговорил её, она ссылалась на события, что попросту не могли быть её личным опытом при нормальном течении человеческой жизни здесь, на Имире.

— Ты о невозможных вещах? — подсказывает Миранда, но он тут же мотает головой.

— Даже не это. Хотя, думаю, она пару раз была на грани того, чтобы сказать что-то в этом роде. Вещи вроде этой встречи с Керн и погодой, вот только она недостаточно мне доверяла. Но… время, по сути. Она упоминала события, что, должно быть, случились поколения назад, так, будто была там. Она сказала, что видела, как летал тот старый разбитый челнок, а этого уж точно не было на памяти живущих, даже у старейшего обитателя Имира, не говоря о ребёнке. И дело не только в её деде, хотя к нему-то она и возвращается снова и снова.

— С воображением, — предполагает Порция. — Или заблуждается.

— Возможно. — Фабиан растягивает лицо, сперва в буффонаду недоумения, а затем чуть-чуть слишком далеко, во что-то неуютное и неестественное. — Если только это не что-то ещё. То, другое. То, что Керн отправилась искать. И, возможно, нашла, судя по тому, что сказала Миранда.

— Машину управления погодой, — пренебрежительно говорит Порция.

— Машину, — поправляет Фабиан, и они обсуждают кое-какие варианты, накидывая идеи. Всё, чего могла бы достичь достаточно продвинутая технология, — ровно как способна достичь их собственная техника. Анабиоз на протяжении периодов времени, ум, перелитый в новое тело в иную эпоху. И всё же Миранда жила среди этих людей и смотрела, как они потеют и страдают. Да, есть вещи, о которых они открыто не говорят, вроде Стражей, но Миранда видела «Энкиду» и может в точности угадать, какого рода вина закодирована в этой традиции. Вина выживших — тех, кто добрался вниз, на планету, и построил себе жизнь.

Поначалу они твердили себе, что вернутся за остальными. За тысячами, за десятками тысяч там, наверху, в их ложах анабиоза на ковчеге. За теми множествами, что нарождающаяся колония попросту не могла прокормить. Но по мере того как росла способность колонии содержать людей, росло и число людей. Они собрали нескольких специалистов из груза ковчега, но большинство новых колонистов были просто людьми, что делали то, что делают люди. Строили семьи и династии, дети, у которых были дети, так что колонии с достаточной вместимостью для того огромного безмолвного большинства, оставленного наверху на корабле, так и не возникло. А к тому времени челнок всё равно совершил свой последний полёт. Люди Приземления остались со знанием, что поставили собственную наследственность и счастье выше жизней других. Что там, наверху, огромное спящее множество медленно ускользает в смерть от отказывающих систем и иссякающей энергии. Немудрено, что они боялись суда того призрачного сонма. Немудрено, что у них были мифы о некой другой «второй колонии», основанной теми, кто бежал с умирающего корабля и питает к ним такую злобу. И всё же она проникла в самое сердце этой тайны, так ни разу и не учуяв ни намёка на какой-либо тайник продвинутой техники — ни в холмах, ни где бы то ни было. На некое господство над сроком жизни и временем, что позволило бы Лифф знать и помнить те вещи, о которых она говорила Фабиану.

Кто эта девочка, и почему она важна?