Врановые не задавали вопросов. Не то чтобы им недоставало любопытства — оставленный по всему кораблю след из разобранных и вновь собранных систем свидетельствовал об обратном. Однако познавали они через исследование — или, по крайней мере, таков был Мирандин анализ их разрушительного поведения. Остальной экипаж старался как мог приспособиться к этому кочующему сгустку хаоса, каким была их парочка. Подготовка к переходу между звёздными системами была делом нешуточным, и никому не хотелось за него браться, если пара Врановых возьмётся разбирать жизненно важные узлы двигателя в самый неподходящий момент. А потому Миранде доставалась уйма тяжёлых взглядов, постукивания лапок и тревожных вихрей цвета от товарищей по экипажу.

Птицы отвечали на её вопросы, но она не знала толком, о чём их спрашивать. Их ответы выходили ломтями инструкции по эксплуатации из эпохи Керн. Они могли толково рассуждать о технических материях, а если она спрашивала их о жизни на Рурке, выдавали ей энциклопедические статьи по экологии и геологии, но ничего, что намекало бы на внутреннюю жизнь хоть у одной из них. И между ними было отчётливое разделение труда. Одна была куда напористее в своей любознательности, другая сведена до этакого архивного писаря и штучного сборщика. То ли это просто разница в характерах, то ли…?

— Я собираюсь отправить остальных в спячку, чтобы подготовить к переходу, — сказала ей наконец Керн.

— А это разумно? — Миранде не хотелось думать о том, как птицы попытаются разобрать занятую анабиозную капсулу.

— Они уже разрушили и заново собрали одну из спальных капсул, — сообщила ей Керн. — Ты, полагаю, заметила, что они никогда не повторяются?

Миранда не заметила — ей и без того хватало новизны, которую надо было усвоить. Впрочем, беглый просмотр памяти подтвердил, что это правда. Раз исследовав что-либо, птицы к этому уже не возвращались.

— А ты знала, что они ведут дневник? — добавила Керн. — Используя наши системы. Что бы они ни разобрали — они это записывают. Вернее, одна записывает, а другая читает. Из чего следует, что базы данных на Рурке — не просто украшение.

— Читать не значит понимать. — Миранда наблюдала, как птицы пререкаются над раскладкой из медицинских деталей.

— Тебе нужно больше с ними разговаривать.

— Я пыталась. Их ответы не очень-то назидательны.

— Тогда не задавай им вопросов. То, что они не расспрашивают тебя, ещё не значит, что им не хочется знать. Расскажи им о себе, — предложила Керн. — Я сконструировала для них особые капсулы для сна на время пути, но не хочу укладывать их, пока не буду уверена, что они понимают, что происходит. — Она кисло глянула на Миранду. — Тебе это знакомо.

Миранде было знакомо. Той же самой логикой она руководствовалась, оставляя Джодри и Бьянке побольше простора. Ведь люди ждут худшего, когда знают, что ты такое. Они с Керн были в некотором роде родственными душами. Их просчёты в прошлом приводили к достаточно тяжким последствиям, чтобы пальцы указывали на них слишком уж охотно. Ей не хотелось быть чересчур ретивой похитительницей тел. Керн не хотелось, чтобы какой-нибудь другой её экземпляр обозвал её похитительницей за то, что она увозит птиц из их дома. А Керн всегда была самым суровым критиком Керн.

И вот Миранда сидела с птицами и просто разговаривала. Изначальная Миранда была особой болтливой, общительной, до крайности компанейской. Приятно было иногда дать этому волю. Она говорила и слушала звучание голоса, что был у этого тела, — не вполне такого, как у оригинала, несмотря на все старания, — а птицы хотя бы вежливо изображали, будто слушают.

— Изначальная я — та Миранда — не могла насытиться новым, — рассказывала она им. — Мысль о том, чтобы стать частью чего-то, что всегда будет искать неведомое, — далеко за пределами человеческого срока жизни, потенциально столько же, сколько вообще будет длиться жизнь… Она превозмогла своё отвращение. Сумела увидеть в этом возможность, а не угрозу. И она, вероятно, всё ещё где-то там, но она знает, что она и здесь тоже. Часть чего-то большего. Вот, собственно, наш девиз. Вот что держит всех вместе, когда мы разбросаны так далеко друг от друга. Есть ли в этом для вас хоть какой-то смысл?

Птицы склонили головы, разглядывая её ясным взором.

— Совершенный смысл, да, — сказала одна. И: — Изначальная ты не могла насытиться новым, — от другой — Готи, как ей подумалось.

Просто повторяют, как попугаи? — прикинула она, но нет, не совсем. Подтвердили «ты» вместо «я», которое использовала она. Малая перемена, но за ней стоял смысл. — Мы ищем именно новое, понимаете? Целую новую планету. И, может, там ничего не окажется. Может, терраформеры до неё даже не добрались. Но вдруг всё-таки… Жизнь драгоценна. В галактике миллион мёртвых глыб. Мы открыли лишь один мир, где жизнь развилась независимо от Земли. — Мой мир, мой истинный дом. — Вот почему и ваш мир так драгоценен. Вот почему мы всё ищем и ищем.

— Мы понимаем, — прокаркал Гетли. — Жизнь драгоценна.

— Рене Пеппер понимала, что жизнь драгоценна, — добавила Готи. — Потому она нас и создала.

Миранда моргнула, затем огляделась в поисках Керн. ИИ отказалась являть себя зримо, но она услышала клинический голос у себя в ухе:

— Любопытно. Рене Пеппер была одним из терраформеров Рурка.

— Она очень нас любила, — сказала Готи. — Мы были чем-то новым. И она не знала, чем мы станем. Целой новой культурой — если только там ничего не окажется.

— Жизнь драгоценна, — снова вставил Гетли, но с иной интонацией, не вполне понятной, — и всё же Миранда могла уловить в ней смысл, силящийся перекинуть мост через пропасть.

Мои слова. Или не её слова, но будто они разобрали её фразы на части, а затем собрали заново, чтобы передать иной смысл. Даже сама их манера говорить была жутковатым эхом её собственного речевого строя — того, что она унаследовала от пра-Миранды.

Идя на поводу у догадки, она принялась рассказывать им о Мире Керна и о той истории, что привела к встрече людей с пауками и превращению их в Людей, с большой буквы. Вместо того чтобы рассказывать так, как рассказала бы Миранда, она соединилась со своей внутренней Порцией, без усилий переводя паучьи мысли на тот старинный человеческий язык, что был у неё общим с птицами. Такого рода межвидовая лингвистика как-никак была частью её работы. Недаром её звали Собеседником. И если она барабанила пальцами по полу или изгибала брови чуть чаще обычного — что ж, это просто просачивались исходные способы передачи. Порой, когда она бывала Полом, она загоняла свою человеческую кожу за пределы её возможностей и вся покрывалась синяками, пытаясь изобразить хроматофоры.

Птицы слушали и отвечали, и в том, как они говорили, она слышала рьяную, прямодушную решимость Порции. И всё же там прослеживалась общая нить, послание, что готово было прицепиться попутчиком к любому сигналу, идущему в нужную сторону. Её пронизал трепет соприкосновения, которого прежде не было. Они переймут любую манеру речи, какую она на них испробует, но, ровно как она сама говорила сквозь маски скопированных ею умов, так и нечто отвечало сквозь птичье подражание. По крайней мере, такова была её оценка. Или оценка той поддельной Миранды, которой я притворяюсь. Что за их изображением Миранды, которую птицы копируют, стои́т нечто подлинное.

— Это сложно, — сказала она Керн. — Вероятно, они понимают.

— Это не очень-то научно, — посетовала ИИ. — Я всё ещё не убеждена, что это не биологическая «Элиза». — Она нахмурилась при этой мысли, обращаясь к старым воспоминаниям.

Миранде пришлось порыться поглубже, чтобы это вспомнить. «Элиза» была виртуальной сущностью, спроектированной, чтобы притворяться человеком, — доказательством того, как мало на самом деле нужно, чтобы породить в человеческом уме сопереживание. Точно так же, как люди видят лица в предметах, они припишут личность чему угодно, что с ними заговорит.

— Мы должны решить. Я думаю, они понимают. Во всяком случае, достаточно, чтобы мы взяли их с собой. Недостаточно для… — А ведь она этой темы даже не поднимала. Ей придётся куда прочнее убедиться в том, что́ сидит за глазами птиц, прежде чем она заведёт речь о своей истинной природе и о бессмертии, что та предлагает.

И тут она ощутила это вздрагивание. Оно всё ещё накатывало время от времени. Базовая природа Миранды, скопированная в неё и всё же по-прежнему страшащаяся этого копирования. Мысли о заражении, болезни, паразитизме, порабощении разума, о грибке, что дёргает за ниточки своего носителя. Это была лишь краткая вспышка, как далёкая молния, но Миранда ещё долго сидела, прислушиваясь, не грянет ли следом гром. Страшное это дело — вспомнить, что ты некогда себя ненавидела, до того как то «ты» стало этим «ты». Потом это ушло, гром так и не грянул. Миранда справилась с отвращением и стала частью большего Мы по доброй воле. Но, сделав это, она принесла с собой и воспоминания о том, что чувствовала когда-то.

Керн тем временем показывала птицам их спальные капсулы, одну из которых они тут же уничтожили в приступе исследовательского усердия, — быть может, чтобы посмотреть, чем она отличается от портиидской, что они препарировали ранее. Миранда услышала, как ИИ театрально вздохнула у неё в ухе.

— Если хочешь сама залечь…

— Нет, — подтвердила Миранда. — Я лягу последней. Как всегда.

Керн принялась строить сменную капсулу, исходя из того, что птицы этого не сделают, но довольно скоро они уже с воодушевлением собирали… что-то. Это была не изначальная капсула, и, вместо того чтобы гладко сливаться со стенами отсека, она вышла неопрятной мешаниной органических и неорганических деталей, вкривь вделанной в пол. Работали они, впрочем, быстро — вернее, бо́льшую часть работы делал Гетли, посовещавшись с Готи, а Готи обновляла технический дневник, что вела. Миранда обратилась к тому, что заносилось на страницы, и обнаружила новые схемы — план переработанной двухместной анабиозной капсулы, чтобы птицы могли залечь вместе, со списком улучшений, основанных на их биологии; они опирались на технологию терраформировочного образца способами, чуждыми обычному устройству «Шкипера».

— Это идёт с планеты? — спросила она.

Керн долго молчала. Наконец она признала:

— Между нами и Рурком нет никакой связи. Это всё они сами. Не знаю, вправду ли они сознательно понимают, что делают, или лишь трудятся над этим механически — ровно как трудились бы руки Пола, — но нечто работающее они, бесспорно, строят. — Неохотное признание. — Это лучше моей конструкции.

Сверхгениальные во́роны, прикинула Миранда, наблюдая за работой птиц. Керн теперь выставила им в помощь пару паукообразных роботов, следующих собственным планам Врановых, и она увидела, как птицы подстроились, чтобы учесть лишние руки. Само их движение и стрекотня казались чистым хаосом, но в кильватере их оставался деловитый порядок. Человек никогда не расположил бы всё в такой последовательности или в таких местах, но итог работал бы столь же слаженно, как всё, что спроектировано целой комнатой инженеров.

— Они мыслят, — настаивала она позже перед Керн, когда птиц удалось-таки уговорить забраться в капсулу. Они сидели в ней прямо, бок о бок, вцепившись в пластиковые насесты, и ждали, когда подойдёт час, чтобы можно было выскочить и снова начать бесчинствовать по всему отсеку.

— Я по-прежнему не убеждена. — Керн вновь была лишь голосом у неё в ухе: все несущественные системы отключены на время пути.

— Мыслят, впрочем, не как мы.

— Ну, этого и следовало ожидать.

— Разбуди нас пораньше, пожалуйста. И если сумеешь усвоить данные с Рурка о том, как продвигалось терраформирование, это было бы идеально. — В известном смысле досадно. Пока все прочие будут рваться поскорее увидеть новый мир, она всё ещё будет разбираться со старым. Но тут на выручку ей придёт эта портиидская технология. Краеугольным камнем культурного восхождения пауков была их способность кодировать знание и опыт для мгновенного встраивания в других. Человеко-портиидская наука навела мост через видовую пропасть уже некоторое время назад, и теперь Миранда могла принять в себя ломоть сведений — и это становилось тем, что она знала, а не тем, что ей пришлось бы учить. Или, по крайней мере, срабатывало это два раза из трёх.

Для неё это было странно, ведь та инъекция знания походила на что-то сродни её собственной истинной природе. На то, чем она могла бы стать, эволюционируй микроскопические её частицы иным путём. Портиидские Постижения были для её разумности словно прирученные стада бессловесных тварей. Или же, наоборот, её подлинная, философская природа означала, что её и вовсе нельзя определить как отдельную сущность; она была переживанием, что сознавало, что его переживают. Она была вечным средством там, где все прочие члены экипажа были эволюционными целями.

От этой мысли у неё закружилась голова, будто она слишком долго вглядывалась в зеркало, — вечная для неё опасность, для той, что носила столько лиц. Лучше уж попросту воспользоваться Постижением и не размышлять чересчур долго над его природой. Важно было одно: это короткий путь, чтобы разобраться и с птицами, и с тем, откуда они взялись, — так, чтобы она могла присоединиться к остальному экипажу и перейти к изучению этого нового мира, к которому они направлялись, каким бы он ни оказался. Она ощущала прежний позыв — и Мирандин, и их собственной базовой природы — познавать больше. Пуститься в приключение — в самом что ни на есть добром смысле.

Она простилась с Рурком — не считая тех двух его осколков, что они увозили с собой, — и удалилась в собственную капсулу, целиком сцедив себя из тела Миранды и оставив его чистым листом. Извлечённая наружу, вся та необъятная библиотека личностей и знаний, какой они были, уместилась бы в пригоршне человеческой ладони.