Прошло три месяца. Три месяца новых ритуалов, первых даров, тихого сопротивления.

Я не следила за Алёной специально. Но нити, тянувшиеся от деревни, изменили свой цвет. Багровый страх, которым был пропитан клубок, постепенно тускнел, уступая место жёлто-зелёным оттенкам — надежде, смешанной с тревогой. А потом появились новые нити. Тёмно-серые, колючие. Предательство.

Люди не любят меняться. Они согласились на новый договор, потому что боялись старого. Но страх — плохой учитель. Он не благодарит, он ищет виноватых. И виноватой оказалась Алёна.

Я узнала об этом не от неё. От Кикиморы, которая приползла под утро, мокрая и возбуждённая.

— Там у тебя жрица... — зашептала она, сверкая гнилостными глазами. — Плохо ей. Люди шепчутся. Говорят, она ведьму привела, чтобы договор переписать. Говорят, её саму теперь надо утопить — за порчу.

— Кто говорит? — спросила я, откладывая веретено.

— Староста. И тётка её, та самая, что первой кричала. И ещё мужики, которые давать ленятся. Говорят: «Мы не для того с нечистью якшаемся, чтобы каждой бабе кланяться. Пусть Водяной сам приходит, если ему что надо».

— Глупцы, — сказала я.

— Глупцы, — согласилась Кикимора. — Но их много. А она одна. Скоро прибежит к тебе. Плакать.

И она не ошиблась.

****

Алёна пришла на закате. Не с дарами — с пустыми руками. Платье её было изодрано, лицо исцарапано, под глазом темнел огромный синяк.

Она упала на колени перед избушкой, не дойдя до порога, и зарыдала.

— Я не могу больше... — всхлипывала она, сотрясаясь всем телом. — Они камни в меня кидают. Обзывают ведьмой. Староста сказал, если я ещё раз приду к омуту с дарами, меня свяжут и утопят вместе с ними. А тётка... тётка науськала всех...

Я стояла на крыльце, глядя на неё сверху вниз. Внутри не было жалости. Было другое — узнавание. Я видела себя в ней. Себя — ту, которую предали, которую изгнали, которую бросили.

— Чего ты хочешь? — спросила я.

— Помоги! — Алёна подняла заплаканное лицо. — Напугай их! Покажи им лес, как тогда! Заставь их бояться!

— Нет.

Слово упало, как камень в воду. Тяжёлое, неотвратимое.

Алёна замерла.

— Почему? — прошептала она. — Ты же можешь! Ты — Яга! Ты — страх! Они послушаются!

— Они послушаются страха, — согласилась я. — Но страх не делает договор прочным. Он делает его временным. Сегодня они будут бояться меня. Завтра — тебя. Послезавтра найдут того, кто сильнее, и будут бояться его. А ты... ты так и останешься жертвой. Только в другой упряжке.

— Но что мне делать? — Алёна вцепилась в подол моего платья, грязными пальцами сжимая ткань. — Они убьют меня!

— Тогда умри, — сказала я. Жёстко. Холодно. — Но не от их рук. Умри как жрица. Вернись в деревню и скажи им: «Хорошо. Я уйду. Но тогда Водяной вернётся к старому договору. И первая жертва — тот, кто поднял руку на меня».

Алёна смотрела на меня расширенными глазами. В них плескался ужас и... понимание.

— Ты предлагаешь мне шантажировать их?

— Я предлагаю тебе вспомнить, кто ты теперь. Ты не девка на выданье. Ты — голос договора. Твои слова — это слова Водяного. А его слово — это жизнь или смерть для всей деревни. Напомни им об этом. Не криком. Уверенностью.

Алёна медленно встала. Её руки дрожали. Но в глазах, сквозь слёзы и грязь, уже пробивался тот самый огонь, который я увидела в день ритуала.

— А если не испугаются? — спросила она.

— Тогда возвращайся, — сказала я. — И я дам тебе убежище. Но только после того, как ты попробуешь сама. Поняла?

Она кивнула. Вытерла лицо рукавом. Развернулась и пошла прочь. Не оглядываясь. Не такой уверенной походкой, как хотелось бы, но — не сломленная.

Я смотрела ей вслед, пока лес не скрыл её фигуру.

— Жестоко, — раздался голос Кощея. Он стоял у стены избушки, прислонившись к бревенчатому углу.

— Необходимо, — ответила я.

— Ты могла бы решить всё одним взмахом руки. Запугать их до смерти.

— И сделать её вечной должницей. Нет. Она должна сама пройти этот путь. Как прошла я.

Кощей подошёл ближе. Его звёздные глаза смотрели на меня с чем-то новым — не холодным интересом, а пониманием.

— Ты не просто учишь её. Ты строишь её. Как когда-то я строил тебя.

— Ты не строил, — возразила я. — Ты дал мне инструменты. Остальное я сделала сама.

Он чуть склонил голову, и мне показалось, что в уголках его губ мелькнула тень улыбки.

— Верно. Потому ты и стала равной.

Он протянул руку. Я взяла её — холодную, надёжную, как сама вечность. Мы стояли на пороге избушки, глядя в темнеющий лес, где скрылась Алёна, и ждали.

Ждали, какой выбор она сделает.

И какая нить спрядётся из её страха, её гнева и её новой, ещё хрупкой, но уже настоящей силы.