Я закрыла за нами входную дверь и на секунду прислонилась к ней спиной. В квартире стояла привычная тишина — та самая, в которой слышно, как падают пылинки, а по стеклу медленно сползает капля конденсата.

— Проходите, что же вы, — сказала я Матвею, а сама прошла в кухню проверить: не приходила ли Прасковья в моё отсутствие.

Когда вернулась — Матвей стоял посреди комнаты, будто не до конца понимая, что теперь делать. Лицо бледное, под глазами тень, губы сжаты. Он держался ровно, но это была та ровность, которая даётся с большим усилием. Ему бы обратно в госпиталь… но я понимала, что настаивать на этом бесполезно.

Я подошла ближе, не спрашивая, взяла его под руку — осторожно, чтобы не задеть бок.

— Сюда. Аккуратно.

Быстро убрала с дивана плед и книгу, поправила подушки.

— Садитесь… нет, лучше сразу ложитесь, — сказала я, подставляя руку.

Он опустился медленно, сдерживая дыхание. Я помогла ему развернуться, подтянула подушку под спину, потом ещё одну — выше, чтобы он не лежал ровно, а полулёжа — Так легче?

Матвей кивнул коротко.

Я поправила подушки ещё раз, расстегнула пуговицы, чтобы ему не давило нигде. Ткань его сюртука была холодной и плотной. Я

— Потерпите, — тихо сказала я. — Сюртук нужно снять совсем.

Он только выдохнул.

— Не хлопочите так, Ксения Дмитриевна. А то совсем расслаблюсь.

Сюртук снялся не сразу — пришлось аккуратно стянуть рукав с одной стороны, потом с другой, следя, чтобы не задело перевязку. Под сюртуком была рубаха — чистая, но заметно помятая, ткань у бока чуть натянута, где проходила повязка.

Я на секунду задержала взгляд: бинты наложены аккуратно, повязка не сбилась. Лишь маленькое пятнышко крови выступило. Нехорошо, но не критично.

— Всё, — сказала я, отступая на шаг. — Теперь не двигайтесь.

Я накрыла Матвея пледом — тёплым, шерстяным, провела рукой расправляя складки на груди.

Картинка вдруг мне показалась знакомой, как лёгкое дежавю: стол у окна, вазочка с вареньем, моя чашка, любимые бублики. Узкий шкаф у стены, зеркало в тёмной раме, в котором на мгновение отразилась вся сцена — он на диване, я рядом, чуть наклонившись.

Я отвернулась от зеркала.

— Чай сейчас будет, — сказала ровно.

Прошла на кухню, налила воду в чайник, поставила на огонь. Пламя вспыхнуло, тихо зашипело. Руки сами делали привычные движения: заварник ополоснуть кипятком, всыпать горсть-другую заварки. Прасковья задерживалась сегодня. Может и не придёт? Тогда нужно выйти за продуктами. Сама бы я могла обойтись и бубликами, но Матвею сейчас однозначно нужно было нормальное питание: лёгкое, но дающее сил.

Вернулась в комнату, подошла к дивану и осторожно села на край, не слишком близко. Матвей был сосредоточен, думал.

— Не холодно?

— Нет.

— Хорошо.

Я поправила край пледа у его плеча — просто потому, что мне нужно было что-то сделать. Пальцы на секунду задержались, и я почувствовала под тканью тепло.

Матвей улыбнулся мне нежно, с благодарностью.

Лоб у него был чуть влажный, дыхание неровное, глубже обычного. Глаза ясные, но усталые.

— Два дня в госпитале мало для вашего ранения, — сказала я негромко. — Вам лежать надо.

Матвей поморщился.

— Некогда лежать. Константин Петрович отдал распоряжение, чтобы с этим делом не медлить.

Я скрипнула зубами и отвела взгляд, встала.

Дверь в передней тихо скрипнула, послышалось привычное:

— От слава Богу, фух, фух.

Я на секунду замерла у стола, прислушалась, потом вышла в коридор.

— Прасковья, — сказала я негромко, — хорошо, что ты пришла.

Она уже снимала платок, аккуратно складывая его, как всегда, прежде чем переступить дальше. Увидела меня — остановилась, чуть приподняла брови, сразу поняв: что-то не так.

— Здравствуйте, барыня. Опять стряслось что? Ох, батюшки мои…

— Здравствуй, — перебила я её, не давая ей устроить плач Ярославны. — В лавку сходи, пожалуйста, я скажу что купить.

— Сейчас? Али после приборки?

— Сейчас, да. Курицу купи на бульон.

Прасковья уже стояла чуть боком, слушала внимательно, не перебивая.

— Печёнку ещё. Хорошую, не заветренную.

Я на секунду задумалась, перебирая в уме, что ещё нужно.

— Яйца. Молоко. Масло. Хлеб. Овощи — лук, морковь.

Она кивала на каждое слово, запоминая.

Матвей тихо откашлялся в комнате, и Прасковья мельком глянула в ту сторону. Ничего не сказала, поджала губы только.

— Долго не ходи, — сказала я. — Возьми всё в лавках поближе, если можно.

— Поняла, барыня.

— И возвращайтесь сразу.

Она поправила рукав, на секунду задержалась:

— Может, ещё что?

— Нет. Этого достаточно.

Пауза. Что она там думала себе — непонятно.

— Хорошо, Ксения Дмитриевна.

Она накинула платок обратно, уже на ходу, ловко, привычным движением. Дверь снова тихо скрипнула, потом щёлкнула.

Я постояла в коридоре несколько секунд, слушая, как затихают её шаги на лестнице.

Потом медленно вернулась в комнату.

Матвей лежал так же, как я его оставила, только голова чуть повернута в сторону окна. Свет падал сбоку, делая лицо ещё бледнее, чем было.

Я подошла к столу, налила чай в чашку. Пар поднялся влажным облачком, на мгновение заслонив его от меня.

Поставила чашку на блюдце, взяла его, подошла ближе.

— Осторожно, горячо.

Он приподнялся чуть, с усилием, и я сразу подставила руку, поддержала под плечо.

— Не спешите.

Матвей усмехнулся.

— Ксения Дмитриевна, ну полно вам, я же не ребёнок, вроде Николаши. Чаем не обольюсь.

— Кто вас знает, — полушутя и сердясь сказала я, — два дня без меня и вот что произошло.

Матвей сделал глоток с наслаждением, потом ещё один и ещё.

Я подождала, пока он допьёт, и только после этого заговорила. Не торопясь, но уже без обходных слов.

— Матвей Сергеевич, а теперь расскажите мне, как всё произошло. Как было.

Он не сразу ответил. Поставил чашку на блюдце, поставил на столик, будто выигрывая себе несколько секунд. Взгляд отвёл в сторону, собирался.

— Ничего особенного, — сказал наконец. — Взяли её. Почти без затруднений.

Я не ответила. Просто посмотрела на него. “Да что вы говорите, Матвей Сергеевич…”

Он это почувствовал, чуть усмехнулся — устало, без всякого веселья.

— Хорошо, — сказал он, будто признаваясь. — Не совсем так просто.

Пауза.

— Мы начали допросы баб, кого взяли в деревне. Их допрашивали долго. Каждая говорила своё… путано, сбивчиво. Но если слушать не слова, а смысл — картина складывается. Собрали воедино словесный портрет, конечно.

Я опустила взгляд на его руки — пальцы лежали спокойно, но в них была та сдержанная напряжённость, которая остаётся после боли.

— Дали указание искать бабу. Чтоб не на товары смотрела, а на людей. Выбирала следующих. Одежду описали, волосы, как платок повязывает — всё, что смогли вытянуть из деревенских.

Я кивнула.

— Пестову она нашла у лавки с зеркалами, — Продолжил Матвей. — Этого было ничтожно мало и вообще могло оказаться случайностью. Но решили запомнить и это.

Он чуть сдвинулся, и я сразу заметила, как это отозвалось в его дыхании.

— Не двигайтесь так резко, — сказала я автоматически.

Матвей будто не услышал.

— Жандармов расставили по рынкам. Дали это описание… насколько оно вообще могло быть точным. Я объезжал, проверял, разговаривал. Искал сам.

— Зачем, зачем вы сами поехали, — сказала я, не спрашивая, это вообще вырвалось у меня невольно. Конечно же я и сама знала — зачем.

— Это моя служба. Я присягу давал.

Сказано было спокойно, но в голосе появилась та самая твёрдость, которую он не всегда показывал.

Я погладила его по груди, едва касаясь. Просто давала понять, что понимаю.

— Мы не рассчитывали взять её быстро, — продолжил он. — Она могла вообще исчезнуть. Уехать. Затаиться.

Он на секунду прикрыл глаза, словно возвращаясь в тот день.

— Просто повезло. Наверное, ей нужно было срочно набрать других, вот и вышла сразу… на охоту.

Я чуть наклонилась вперёд.

— Как?

Он открыл глаза.

— Один из жандармов обратил внимание. Женщина в толпе. Ничего особенного… но слишком внимательно смотрела по сторонам. Не так, как покупатели.

Матвей говорил ровно, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение воспоминания.

— Я как раз был там. Объезжал участок. Подошёл, посмотрел. И дал знак, чтобы брали её.

Пауза.

— В этот момент она увидела нас.

Я невольно сжала пальцы.

— Она пыталась бежать?

— Она отвернулась. Просто резко пошла в другую сторону.

Он замолчал на секунду, потом продолжил:

— Мы шли следом, хотели взять не в толпе — кто-нибудь мог пострадать.

— И?

— Она обернулась.

Пауза стала длиннее.

— И поняла уже точно.

Он перевёл взгляд на меня.

— Дальше всё произошло быстро.

Я не перебивала.

— Она пошла на прорыв. Не в толпу — через нас. У неё был нож в руке. Небольшой, незаметный. Лезвие чёрное.

Он сказал это так же спокойно, как всё остальное, но я заметила, как чуть сильнее сжались его пальцы.

— Ударила первой. Как врезалась в толпу.

Я вдохнула чуть глубже.

— В вас.

Он кивнул.

— Будто выбрала прицельно.

Перед глазами на мгновение вспыхнула картина — не его слова, а то, как это могло быть. Резкое движение, и короткий шаг вперёд, лезвие, которое не видно до последнего.

Я заставила себя остаться здесь, в комнате, не погружаться в видение.

— И вы её удержали. Вы сами.

— Да, но с трудом, признаюсь.

Он сказал это просто, без каких-либо эмоций.

— Чувствовал, что могу упустить, что выскользнет, как змея. Она почти вырвалась… но жандармы уже были рядом.

— Она что-нибудь говорила?

Он чуть задумался.

— Нет. Ни слова. Она… как объяснить… Как будто говорила что-то молча, одними глазами, не размыкая губ. Словно слышал её у себя в голове.

Я нахмурилась.

— И что она там говорила?

— Неразборчиво. Слова незнакомые. Не латынь. Другой язык. Или бесовская абракадабра. Не понял я. Но меня это сбило, что ли. Как застыл.

Он откинулся на подушки, и болезненно поморщился.

— Дальше всё… обычное. Её скрутили. Я отдал распоряжения.

— А потом?

Он на секунду замолчал.

— Потом понял, что ранен. Мокро и горячо в груди стало.

Я подняла на него взгляд.

— И в госпиталь вас отвезли не сразу?

— Нет. Только когда Левицкий приехал.

Он чуть пожал плечом.

— Сначала не до того было.

Тишина снова легла между нами.

Я посмотрела на бинты под рубахой, на то, как он держит себя, и сказала тихо, но отчаянно:

— Вы могли погибнуть!

Он повернул голову ко мне.

И вдруг — без предупреждения — протянул руку.

Я не успела отреагировать.

Он взял мою ладонь.

Тепло его пальцев было неожиданным, уверенным.

— Не мог. Не в этот раз. Я знаю своё будущее, — сказал он спокойно. — Я видел, раньше.

И в следующее мгновение меня будто сдвинуло.

Возник не образ — ощущение.

Свет. Тепло. Его рука — не так, как сейчас, а иначе, мягче. Ближе.

Склонившаяся фигура. Моё дыхание — сбившееся, но не от страха.

И что-то ещё — поцелуй… или уже после поцелуя.

Я резко выдернула руку.

Отступила.

Сердце билось слишком громко для этой тихой комнаты.

Я отвернулась, схватила чашку со стола, хотя не собиралась пить.

— Вам сейчас покой нужен, — сказала я ровно.

Голос прозвучал строже, чем я хотела.

Поставила чашку обратно, не оборачиваясь.

— И… не надо больше подобных… доказательств. Я и без того верю вам.

Я вышла из комнаты почти резко — слишком быстро, чтобы это выглядело естественно. В коридоре остановилась, опёрлась ладонью о стену и несколько секунд просто стояла, пытаясь вернуть себе обычное дыхание.

Щёки горели от того, что осталось внутри после его слов и прикосновения.

На кухне было светло. Окно открыто на проветривание, холодный воздух слегка тянул по полу. Дверь тихо скрипнула и вошла Прасковья.

— Ксения Дмитриевна, я всё принесла, как вы велели.

Она говорила буднично, спокойно, уже раскладывая продукты на столе. Я кивнула, стараясь не выдать себя.

— Хорошо. Спасибо.

Прасковья взглянула на меня мельком — слишком внимательная.

— Курица, печёнка, овощи… всё взяла свежее. Масло хорошее.

— Спасибо.

Я подошла ближе, но руки не сразу включились в дело. Слишком ещё держало то, что осталось за дверью комнаты.

— Барыня, да вы идите, — сказала она вдруг, не поднимая глаз. — Я сама всё сделаю. Мне надсмотр не нужон.

— Просто помогу, ладно? Я печенку вкусно делаю. С луком и в сметане… — мне отчего-то захотелось плакать. Глаза защипало.

— Не надо, — отрезала Прасковья мягко, но уверенно. И почти сразу добавила уже спокойнее: — Там у вас гость. Идите к нему.

Я на секунду замерла.

— Он задремал, — сказала я неуверенно.

Прасковья кивнула.

— Идите, идите…

Она взяла у меня из рук нож, аккуратно, без давления.

Я не стала спорить. Только отошла на шаг, потом ещё.

У самой двери задержалась.

Возвращаться в комнату вдруг стало странно сложно. Слишком уж большим было откровение “от Матвея”. Слишком много значило.

Я вошла тихо.

Матвей действительно задремал.

Голова чуть повернута в сторону окна, дыхание ровное, не рваное — наконец спокойное. Рука лежит поверх пледа, уже без напряжения. Он выглядел сейчас таким… беззащитным.

Я остановилась рядом. Просто смотрела. Потом опустилась на край дивана осторожно, чтобы не разбудить. Рядом, чуть ближе, чем позволяла бы обычная вежливость. Хотелось обнять его, спящего.

А то что он сказал… вернее, показал мне — наверное, я и сама всегда это знала.