Матвей сдержал слово. Он появился у меня ровно к десяти. Я к тому времени давно уже успела помыться, переодеться, но всё ещё чувствовала на себе тяжесть прошедшего дня: она осела на плечах, в затылке, в самой глубине груди. Когда его шаги раздались на лестнице, сердце вздрогнуло, как будто пропустило удар — странно и неровно, рванулось к нему навстречу.

Он вошёл спокойно, улыбнувшись мне почти одними глазами — тепло и устало.

— Вы не слишком утомлены, Ксения Дмитриевна? — спросил он негромко.

— Напротив, я отдохнула… — жестом пригласила его за стол и стала разливать кипяток из самовара.

Он кивнул, присел и с явным удовольствием отпил горячий чай.

— Я обещал вам рассказать… о том, что вы тогда спрашивали. О нашей первой… странной встрече. Если это можно так назвать.

Я почувствовала, как внутри всё сразу напряглось.

— Да, — сказала я. — Мне трудно представить — как это было возможно.

Он не отвёл взгляда.

— Вы правы — это было невозможно, поэтому и представить трудно.

Мы сели — не слишком близко, но и не далеко: между нами оставалось пространство, наполненное тем самым невысказанным, что уже не раз возникало и исчезало. Некоторое время он молчал, словно подбирая не слова даже, а порядок, в котором их следует произнести.

— У меня есть… способность, — наконец сказал он. — Или дар — если угодно. Я долго не знал, как это назвать. И ещё дольше — что с этим делать. Я бы назвал это ви́дением…

Я невольно подалась вперёд.

— Ви́дением? Как у меня?

— Нет, Ксения Дмитриевна. Хотя, безусловно, этот дар одного рода с вашим. Я не вижу разных путей, не вижу будущего во множестве. Я вижу… одну линию. Только свою судьбу. И иногда — тех, кто в ней присутствует.

Он говорил ровно, почти бесстрастно, но я чувствовала: каждое слово он давно уже выстрадал и выверил.

— Первое видение случилось, — продолжил он, — в тот день, когда монахи начали ритуал. Когда они… пытались извлечь вас и других девушек из вашего времени. Я тогда был в Петербурге, уже служил в спецотделе Константина Петровича. И вдруг — среди обычного дня — словно что-то оборвалось. Меня повело… я не знаю, как описать. Тело осталось здесь, а сознание — нет. Я увидел вас.

Я вздрогнула.

— Меня?

— Вас. Только вас одну. Вы стояли… в незнакомом для меня месте. Там было много света, странные предметы, которых я прежде не видел. Вы смотрели прямо перед собой — так, будто пытались что-то понять. И я знал: это связано со мной. С моей судьбой. Что вы — часть её.

Он замолчал на мгновение, и я вдруг ясно представила: молодой офицер, среди шумного города, внезапно остановившийся посреди улицы, потерявший связь с реальностью, потому что где-то далеко, через столетия, стояла я и смотрела прямо на него. От этого с ума можно было сойти.

— С этим видением я пошёл к Победоносцеву, — тихо сказал он. — Признался в том, что у меня, вероятно, есть… кое-какие способности. Что я видел девушку, которая ещё не существует в нашем времени, но появится. Он выслушал. И сделал мне выговор.

— За что?

— За то, что я молчал ранее. Счёл, что подобные вещи нельзя скрывать, если они могут иметь отношение к борьбе с бесовщиной. Но… вскоре выяснилось, что пользы от меня немного. Впрочем, я и безо всяких проверок знал, что это так. Потому и молчал. Я видел только вас. Линейно. Без лишних обстоятельств, без объяснений.

— И потому вы молчали теперь? — начала я.

— Да.

Я покачала головой.

— Нет. Не потому. Я понимаю.

Он чуть нахмурился.

— Понимаете?

— Потому что неизвестно, что это значит. Кто я в вашей судьбе. Зачем. Чем всё закончится. — Я слабо усмехнулась. — Признаться в таком — значит признать, что ваша жизнь каким-то образом связана с женщиной, появившейся из… небытия. Да ещё и неясно, к добру ли.

Он посмотрел на меня странно — слишком быстро согласился:

— Именно так.

Это поспешное согласие меня насторожило, но я не стала развивать мысль. Вместо этого спросила:

— А раньше? До того ритуала. Вы чувствовали что-нибудь подобное?

Он чуть расслабился — эта тема явно была ему проще.

— Да. Но слабее. Когда я был ребёнком, у нашей семьи был духовник. Он говорил моим родителям, что во мне есть… особая восприимчивость. Не болезнь, не фантазия — именно восприимчивость. Называл это тонкой материей. Он просил иногда отпускать меня в монастырь, где он служил. Когда я подрос, меня стали привозить туда на недели. Летом — на целые месяцы.

Я невольно представила: мальчик Матвей — с детской открытостью, смеющийся, светло-рыженький, славный.

— И как вы там жили?

Он впервые за весь разговор слегка улыбнулся — и эта улыбка сделала его вдруг моложе, почти тем самым мальчиком.

— Как попало. Признаться, я так и не понял системы моего нахождения там. Часть времени — как обычный деревенский мальчишка. Я подружился с ребятами из ближнего селения: мы бегали в лес, ловили рыбу в речке, лазили по оврагам. Возвращался к монахам оборванный, в грязи, с коленями, сбитыми до крови.

— Трудно представить, — тихо улыбнулась я.

— Мне тоже теперь, — ответил он. — Но тогда это было так обычно. Гораздо веселее, чем в городе. А иногда мне велели не покидать монастыря.

— Монахи?

— Да. Отец Филарет и ещё двое старцев. Они учили меня… тишине. Это, пожалуй, самое точное слово. Меня заставляли часами сидеть в келье без движения. Следить за дыханием. Повторять короткие молитвы, пока мысли не стихнут. Иногда — смотреть на огонь лампады, не моргая. Иногда — вслушиваться в звуки ночи.

Я слушала, почти не дыша. Передо мной возникала странная картина: ребёнок, которого тренируют, настраивают как… какой-то инструмент.

— Они говорили, — продолжил Матвей, — что моё сознание может выходить за обычные пределы. Что если не научить меня удерживать его, я могу… потеряться. Или сойти с ума. Потому меня учили якорям. Телесным ощущениям, молитве, внутреннему вниманию. Позже… появились первые видения. Короткие. Несвязные. Чужие лица, места, которые я никогда не видел. Я считал это просто странностями. Пока не увидел вас.

Он сказал это так спокойно, что от этого стало ещё тревожнее.

Я помолчала, переваривая услышанное. Затем спросила:

— Отец Филарет… долго пробудет здесь?

— Вероятно, несколько дней. Монахи сейчас совершают службы в том доме. Читают очистительные молитвы, освящают комнаты, где происходили ритуалы. — Он посмотрел на меня внимательнее. — Вы хотели бы поговорить с ним?

— Да. — Ответ вышел быстрее, чем я успела подумать. — Мне кажется… мне это нужно.

Он кивнул, будто ожидал.

— Мы можем поехать туда сейчас, если вам угодно. Они ещё не закончили, вероятно будут читать всю ночь.

Я прислушалась к себе — и поняла: нужно ехать, иначе не усну.

— Да, — сказала я. — Сейчас.

Он встал, помог мне подняться — его рука на мгновение коснулась моего локтя, и от этого прикосновения по телу прошла тихая дрожь, совсем не похожая на страх. Я не поняла — мои это были ощущения или я своим сенсором уловила чувство Матвея.

Мы молча прошли в переднюю. Через несколько минут уже были в экипаже. Лошади тронулись, колёса мягко зашуршали по ночной мостовой. За окнами тянулся тёмный город — редкие фонари, чёрные силуэты домов. Я сидела напротив Матвея, и между нами снова было то же пространство — но уже наполненное сказанным.

— Вы не боитесь возвращаться туда? — тихо спросил он.

Я покачала головой.

— Всё позади. Если и боюсь, то не этого дома.

Он долго смотрел на меня, потом едва заметно кивнул.

Экипаж свернул в знакомый переулок. Впереди, за поворотом, уже должен был показаться тот самый дом — тёмный, проклятый, но теперь окружённый молитвой.

В холле было тепло и тесно от воскового духа. Свечи горели всюду — на подоконниках, на узкой лавке, перед иконами — их привезли сюда очень много; огоньки колыхались от каждого движения воздуха, и по стенам шли мягкие золотые тени. Где-то рядом тихо постукивало кадило, и в дымке ладана плавали приглушённые голоса монахов — они читали, перебирая чётки, и шёпот молитвы ложился на дом, как ровный покров.

Мы с Матвеем остановились у порога тесной комнатки консьержа. Отец Филарет поднялся мне навстречу, благословил, и я, кланяясь, коснулась губами его руки. Всё произошло так просто и привычно. Я уже много раз приходила к нему за нужными словами.

Матвей задержался лишь на мгновение.

— Я буду неподалёку, — сказал он негромко. — Позвольте оставить вас.

Я кивнула, и он, поклонившись старцу, вышел, прикрыв за собой дверь. Сразу стало тише. Только потрескивали свечи да слышны были глухие шаги по каменным плитам.

Отец Филарет указал мне на лавку у стены. Сам сел напротив, сложив на коленях сухие руки. Его лицо в свечном свете казалось почти прозрачным, а глаза смотрели глубоко и внимательно.

От этого взгляда мне стало неловко, будто он видел не только то, что я есть, но и то, чего сама о себе не знала.

— Тяжёл ли путь, что мне выпал? — спросила я наконец, стараясь говорить ровно. — Иногда мне кажется… будто мне это не по плечу.

Он медленно качнул головой.

— Путь твой не из лёгких. Не по девичьей доле тебе досталась эта сила в руках да перед глазами. Да кто из нас судьбу себе выбирает. Тебе выпало сражаться.

Я опустила взгляд на свои пальцы — они всё ещё помнили горячий камень, удушье, крики. Свеча рядом тихо зашипела, и горячая капля воска упала на стол.

— Значит, так и будет? — спросила я шёпотом. — Всё — борьба да кровь?

— Когда Господь восхощет даровать тебе подлинное счастье, Он Сам отведёт от тебя всё, что тебе не по сердцу и не ко спасению. Иные связи оборвутся, иные тропы исчезнут, и ты сперва подумаешь — потеря.

А это Он очищает тебе дорогу.

Слова его легли во мне больно — слишком близко к тому, о чём я старалась не думать.

— А если я не хочу отпускать? — вырвалось у меня. — Если боюсь остаться совсем одна?

Он посмотрел мягче.

— Научишься ты отпускать — не так, как рану рвут живьём,

а как снимают перевязь, что уже не нужна: тихо, осторожно, с облегчением. И даст тебе Господь мужество начинать заново — сколько бы раз ни пришлось.

Я провела ладонью по глазам. Запах ладана стал гуще — кто-то прошёл в коридоре с кадилом, и дым на мгновение заглянул в щель двери, потянув за собой сладкую горечь.

— Я знаю, что сильная, — сказала ему, почти оправдываясь. — Но бывает… будто всё внутри ломается. И тогда мне стыдно за эту слабость.

— Будут у тебя ночи, когда ты сильна, как камень, как пламя, и никакая нечисть не устоит. А будут и такие, когда меч тяжёл, раны ноют, и не хочется вставать с ложа.

Не укоряй себя тогда. Воин тоже человек, а не камень.

Я закрыла глаза. От этих слов почувствовала облегчение — тихое, неожиданное, как если бы кто-то позволил мне быть живой и даже иногда слабой.

— А вот, скажем, я теряю людей, — сказала я после паузы. — Или они уходят… или я сама отдаляюсь. Это моя вина или так до́лжно?

Он прочёл мне, словно стих из какого-то писания:

— И уйдут от тебя некоторые люди.

Не удержишь — да и не надобно.

Ибо Господь видит, что в них сокрыто,

какими словами они тебя называли за спиной,

и какую тьму носили в душе.

Он бережёт тебя и от живых, и от мёртвых.

Я вскинула на него глаза, кажется, я плакала, почти не замечая этого.

— Значит… не всякая утрата — зло?

Он улыбнулся тепло.

— Запомни главное, голубушка: в тебе самой положено больше света, чем ты думаешь.

Не только Бог ведёт тебя — но и твоё собственное лучшее в тебе живёт и крепнет. Та часть тебя, что не склонилась,

не озлобилась, не стала подобна тьме, с которой бьёшься.

Мне стало трудно дышать — будто он коснулся того, что я сама в себе берегла молча, не называя.

— А если я перестану слышать, куда идти? — спросила я.

— Придёт время — и ответы ты станешь находить не в крике мира, а в тихом уголке своего сердца, куда ни нечисть, ни страх не достают. И двери, где тебя не ждали и не ценили, затворятся перед тобою. Не стучи в них. Твои — откроются сами, узнаешь.

Свечи дрогнули разом, будто от невидимого ветра.

— Я боюсь, что дорога будет только тяжелее, — призналась я тихо. — Что впереди лишь мрак.

— Ты пройдёшь и чащи, и кладбищенские ветры,

и кровь, и усталость, и одиночество. И однажды увидишь в зеркале: взгляд твой стал мягче к себе самой.

Вот тогда поймёшь — Господь уже вынул из жизни твоей

многое ложное и лишнее, освободив место для настоящего: для людей верных, для покоя, для любви.

Слово «любовь» прозвучало почти неслышно — но отозвалось во мне болью и светом сразу. Я не стала спрашивать, о ком или о чём он говорит; сердце само дрогнуло, как узнавая. Наверное, за этим ответом я к нему и пришла.

— Мне трудно верить, — откровенно сказала я.

— Верь не только в помощь свыше — верь и в то лучшее, что в тебя вложено. Ты не напрасно стоишь против тьмы.

Значит, свет тебе сроден. И помни: дано тебе будет справиться.

Я долго молчала. За стеной всё так же шёл шёпот молитвы; дом жил тихим, сосредоточенным трудом, и от этого покоя мне хотелось плакать.

— Отпускай прошлое и иди далее — шаг за шагом,

как идёшь сквозь ночь с фонарём. Господь не всегда даёт то, о чём мы просим, но уготовляет лучшее, чем мы сами вообразить можем.

Я подняла голову. В груди медленно, осторожно разгоралась надежда.

— И это лучшее… придёт? — спросила я едва слышно.

Отец Филарет посмотрел на меня долго, очень внимательно, и голос его стал совсем тихим:

— И то лучшее — скажу тебе — уже идёт к тебе сквозь время и тьму.

Я не знала, почему от этих слов у меня вдруг перехватило дыхание. Только почувствовала — где-то рядом, за стенами этой тесной комнатки, за свечным светом и дымом ладана, — начинает незримо сбываться что-то, чему я ещё не умела дать имени.