Рассвет за окнами спальни ещё не наступил, но удушливая тьма, казавшаяся бесконечной, начала рассеиваться. Морок истаял, оставив после себя лишь лёгкий запах озона. Стены дома Русаковых снова стали просто камнем и деревом, скрыв за собой призрачные видения иного мира.

Мы медленно приходили в себя, словно выныривали с большой глубины. Первым зашевелился Жаргал: он тяжело выдохнул и отнял руки от моих плеч, его лицо было бледным, но взгляд оставался ясным. Соколов, напротив, выглядел совершенно оглушённым и судорожно поправил мундир, стараясь вернуть себе служебную строгость.

В тишине комнаты раздался слабый шорох простыней. Ольга открыла глаза. Взгляд девушки, ещё затуманенный недавним сном, медленно скользил по нашим лицам. Она приподнялась на локтях, и на щеках сестры камергера проступил слабый, едва заметный румянец.

— Гришенька, братец... Что случилось? — её голос был тихим. — Ох, у меня так болит голова... и во рту какая-то невозможная горечь. Откуда здесь все эти люди? У меня снова был приступ?

Она обвела комнату недоумённым взглядом и вдруг, заметив застывшего у изножья кровати подполковника, вскрикнула от неожиданности. Смущение мгновенно окрасило лицо Оленьки, и она порывисто натянула одеяло до самого подбородка, пряча ночную сорочку.

— Арсений Николаевич? Вы... вы здесь? В такой час?

Я мысленно усмехнулась. Реакция Ольги была красноречивее любых слов. Похоже, мой начальник был вхож в этот дом и ранее. Подполковник Соколов внезапно залился густой краской, которая дошла до самых корней волос. Он неловко поклонился, едва не задев эфесом сабли столик с лекарствами.

— Оленька, душа моя, — выдохнул Русаков. Мужчина буквально рухнул на край кровати, осторожно перехватывая тонкие пальцы сестры своими ладонями. Григорий прижал руку Ольги к губам, согревая своим дыханием. Он будто ещё боялся, что она может обратиться в видение.

Камергер обернулся ко мне, и в его глазах я увидела немую безграничную благодарность.

— Познакомься, дорогая, это Полина Андреевна, вдова Александра Николаевича Туманова. Вы не были знакомы ранее. Полина Андреевна долгое время жила в своём имении под Лугой, восстанавливая здоровье после тяжкой болезни. Она привезла с собой то редкое средство, которое поставило её на ноги. Госпожа Туманова с радостью поделилась рецептом с нами и... спасла тебя.

Девушка распахнула глаза, и я в очередной раз невольно залюбовалась чертами Ольги Захаровны Русаковой. В слабом свете газовых ламп её изумрудные глаза в обрамлении огненно-рыжих локонов казались драгоценными камнями на фоне алебастрово-белой кожи. Это была та изящная, благородная красота, которая легко могла вскружить голову любому кавалеру. Однако заслужить благосклонность такой женщины было невероятно трудно.

Ольга медленно протянула мне свободную руку.

— Ваше высокородие... Благодарю вас за помощь, — прошептала она слабым голосом, и в нём зазвучала искренняя теплота. — Но как же так? Неужели действительно нашлось верное лекарство? Мой бедный братец искал его по всему свету, посылал запросы в Париж и Вену. А оно, оказывается, было совсем рядом, в наших краях... Я чувствую, что мне значительно легче. Дышать стало так просто, словно камень сняли с груди. Только вот память... она как в тумане.

Девушка на мгновение замолчала, глядя куда-то сквозь нас, и на губах красавицы появилась лёгкая, удивительно прекрасная улыбка.

— Знаешь, Гриша, пока я спала, мне снились матушка и Лизонька. Они стояли так близко на залитом солнцем лугу и махали мне рукой. Сон был такой чудесный, совсем не похожий на те кошмары, что мучили меня раньше. Мама подошла ко мне, поцеловала в лоб и сказала, что теперь я в надёжных руках. И ты тоже, Гриша. Она так и сказала, что мы теперь под защитой. Чтобы это могло значить, как ты думаешь?

Григорий сжал её ладонь крепче, и я видела, как он сглотнул подступивший к горлу ком. Он посмотрел на меня, и в этом взгляде был уговор: никогда, ни при каких обстоятельствах не рассказывать Ольге о том, как близко она была к краю.

Я лишь слегка кивнула ему в ответ. Некоторые тайны должны оставаться в тени, особенно если они касаются мира мёртвых.

— Это значит, Ольга Захаровна, — мягко проговорила я, подходя ближе к кровати, — что ваша семья наконец-то обрела покой. И теперь ваша задача: беречь это хрупкое равновесие. Отдыхайте. Завтра мир покажется вам ещё ярче.

Тишина, установившаяся в спальне после пробуждения Ольги, продержалась недолго. Её разбили не радостные возгласы, а быстрый неритмичный топот, доносившийся из глубины коридора. Голоса, сначала приглушённые, становились всё громче, в них звенела паника. Та самая, что охватывает большой дом, когда привычный порядок рушится в одночасье.

Двери спальни распахнулись, и на пороге возник тот самый старик-слуга, что встречал нас у входа. Его ливрея была расстёгнута, а лицо застыло в маске суеверного ужаса.

— Григорий Захарович… батюшка! — выдохнул он, хватаясь за косяк, чтобы не упасть. — Ваша бабушка… скончалась. Только что в своих покоях. Упокой, Господи, её грешную душу…

Он осёкся на полуслове, наткнувшись взглядом на живую, осознанно смотрящую на него Ольгу и на наши спокойные лица. Старик перекрестился, словно не веря своим глазам. Смерть старой хозяйки и внезапное исцеление молодой — для простого люда в этом доме связь была очевидной.

В одно мгновение спальня наполнилась суетой. Григорий Захарович, в котором снова проснулся властный хозяин и камергер, резко выпрямился. Его горе по матери и радость за сестру теперь должны были уступить место протоколу и распоряжениям.

— Степан, неси вести приходскому священнику! — скомандовал он, не оборачиваясь. — И вели немедленно прислать сюда горничную для Ольги Захаровны. Живо!

Ольга, ещё слишком слабая для таких известий, снова взволновалась. Её пальцы судорожно сжали край одеяла, а в глазах заметался испуг. Она только что вернулась с того света, и весть о смерти бабки, державшей её в страхе долгие годы, отозвалась в ней нервной дрожью.

Русаков коротко что-то шепнул Соколову. Я уловила лишь несколько слов о «необходимых бумагах» и «сообщении в управу». Затем, ни на кого не глядя, он стремительно вышел из комнаты, ведя за собой слугу. Камергер исчез, оставив нас в обществе испуганной девушки и нарастающего шума в коридорах.

Подполковник Соколов, всё ещё пребывая в замешательстве, но уже взяв себя в руки, отвесил Ольге Захаровне глубокий почтительный поклон.

— Отдыхайте, сударыня. Вам более ничего не грозит, — тихо произнёс он, и в его голосе было столько непритворной нежности, что мне стало неловко при сём присутствовать.

Повернувшись к нам с Жаргалом, он кивнул в сторону выхода, и его лицо мгновенно приняло служебное выражение:

— Полина Андреевна, Жаргал… Прошу вас пройти в кабинет камергера. Нам надлежит дождаться дальнейших распоряжений и оформить всё должным образом. Идёмте.

Мы вышли, оставив Ольгу на попечение вбежавшей в слезах горничной. Я шла по коридору, чувствуя, как корень Авдотьи жжёт язык. Старуха ушла, и вместе с ней завершилась целая эпоха кошмаров этого дома. Но что-то мне подсказывало, что наше участие в деле Русаковых на этом не закончено.