Миранда думала, что теперь всё это ляжет на неё одну — смятение и боль. Но вместо этого Керн — её Керн, Керн-младшая — взрывается — Как оно может просто не быть здесь? — Потому что его никогда и не было, — сухо объясняет Керн-старшая. — Поселение, которое ты описываешь, не было основано. Никто с «Энкиду» не достиг поверхности живым. Можешь вообразить наше замешательство от тех событий, что вы с птицами нам описали и о которых мы узнали в симуляции. — Но я же встречала Холта, — говорит Миранда. — Когда мы были там, в ранней фазе колонии. И, кажется, в другие времена тоже. — Непрерывности бренчат, сталкиваясь у неё в голове. — Вот только его же не могло быть, так? — Он был, — подтвердила Керн-младшая. — Всё время объявлялся, ровно как та твоя девочка. Та, что на деле помогла нам тебя вызволить. Два полюса, как я тебе говорила. Был момент, полагаю, когда единственным симулируемым человеческим существом был Холт, и был совершенно точно момент, когда единственным была девочка. Возможно, это сделало их обоих более реальными, чем кто-либо ещё. Когда всё пошло не так и начали проступать трещины, они оба принялись просачиваться к середине с двух концов. — Она потягивает свои — эрзац-Мирандины — руки. — Каша, по сути. Но совершенно определённо там присутствовавшая. У Керн-старшей нет зримого присутствия — ровно как нет его у невозможно отсутствующего Приземления. И всё же Миранда способна ощущать на себе внимание старой ИИ. — Он умер, — говорит она. — Он и его экипаж. И, разумеется, все на «Энкиду» рано или поздно. Никто из них не дожил до того, чтобы что-либо основать или построить. Но машина их нашла. И сконструировала их копию — ровно как сделала это со мной. — Да, — подтверждает Керн-старшая. Миранда смотрит на младшего члена керновского товарищества, встречая всеобщее отсутствие выражения на этом столь знакомом лице. — Машина-симулятор, — медленно говорит она, — не записывает события. Она строит предположения. Она прогоняет мысленные эксперименты. Или вот что случилось, когда Холт и остальные прибыли. Она скопировала исходное состояние их всех — Холта, челнок, ковчег. Всю их подготовку и работу. Скопировала на столь нелепом уровне достоверности, что, с точки зрения тех, кто внутри симуляции, не было никакого момента перехода. Они всегда были там. А затем она дала событиям идти так, будто они посадили челнок. До самого конца. Сперва хорошо, потом плохо, а потом… то, что мы видели. Пустой город, Лифф. И затем снова, и снова. Те же параметры — вот всё и идёт одинаково. — Контроль переменных, — предполагает Керн-старшая, — на атомном уровне. Механистическая вселенная, где даже квантовые события — часть часового механизма. Иначе и быть не может. — В точности та разновидность вселенской симуляции, разговоры о которой мы всегда терпеть не могли, — горько встревает Керн-младшая, и её фырканье вторится родственным звуком отвращения в ухе Миранды. — Затем мы вломились, изменили переменные, и всё разлетелось на куски. Так она пыталась восстановить свою временну́ю линию, со всеми этими… — Она думает о помосте и дереве, — неприятностями? — Мне вот интересно, — тихо говорит Керн-младшая, — нет ли там симуляции поглубже. Что, если это изначальные терраформеры и мир, что они бы создали, доведи они здесь свой труд до конца? Зелёный рай на Имире. — Она знала бы кое-кого из тех мужчин и женщин лично. — А не то… — Долгая, нехарактерная пауза. У живого Человека она была бы для раздумья. У Керн она говорит скорее о зациклившейся подпрограмме, о незавершённом процессе принятия решения. Миранда садится — прямо там, на пыльную землю. Громадность всего этого для неё чересчур. Не то что Лифф давно мертва, а то, что её никогда не было. Ничего из этого не было. Просто сон в оке чуждой машины, сконструированный ради неведомых целей. И если зарыться вниз под Приземление, под терраформеров, — что найдёшь в её огромном колодце фальшивой истории? Её создателей? Других несостоявшихся колонистов и гостей? Сколько разных Имиров нагромождено друг на друга внутри неё? И сколько ещё других машин есть по всей галактике, засеянных по неведомым причинам и брошенных на их нескончаемые задачи? Её цивилизация могла бы узнать из таких устройств бесконечные тайны — и притом не узнать ничего. Потому что такая мудрость, ровно как и Приземление, может быть сделана из чистой лжи. — Мы должны что-то сделать, — говорит она. Керн-младшая смотрит на неё; тот же прохладный взгляд Миранда ощущает и от другой Керн. — Исследовательские команды уже делают очень многое, чтобы понять машину, — указывает Керн-старшая. Этот мир будет центром усердных изысканий на поколения, целые космические общины будут прибывать, чтобы принять участие, тогда как другие достигнут некой личной точки итога и уйдут. Но Миранда имеет в виду не это. — Для них, — уточняет она. — Мы должны что-то сделать для них. Для людей Приземления. — Нет никаких людей Приземления, — говорит Керн-старшая. Судя по выражению, в которое она вдавливает своё заёмное лицо, Керн-младшая тоже к этому склоняется. — Но они есть, — говорит Миранда. — Мы их встречали. Мы жили среди них. — Симуляции. — Если они симулированы с такой достоверностью, что машина способна экстраполировать всю будущую историю колонии — от основателей через все те поколения, которым ещё предстоит родиться, — тогда они люди. Они знают себя людьми. Сознание, подлинная разумность, внутри симуляции. — Ты не можешь этого знать, — пренебрежительно говорит Керн-старшая. Наступает пауза, в которой и Миранда, и меньшая Керн, условно говоря, оглядываются на неё. — Что? — требует она. — Не можешь. Это резонное утверждение факта. Керн-младшая медленно произносит — Нам троим, в особенности, не следовало бы швырять такого рода камни в чей бы то ни было стеклянный дом. — А что, если оно хочет, чтобы мы вмешались? — спрашивает Миранда. Молчание от обеих Керн. — Машина, я имею в виду. Симулятор. — У нас нет никаких указаний на то, что оно чего-либо хочет, — говорит Керн-старшая. — Лично я склоняюсь к гипотезе, что то, что мы здесь наблюдаем, с захватом данных и симуляцией, — вероятно, просто некий побочный эффект настоящей цели, к которой мы даже не подступились. Чем бы оно ни занималось, с чего бы этому быть настолько постижимым как желание человеческого масштаба? — Вот только, — говорит Миранда, а затем вынуждена сделать паузу и переупорядочить свою внутреннюю архитектуру, прежде чем она может изложить им довод. Потому что в голове у неё в тот момент — чудовищное воинство Миранд. Все Миранды, что прожили итерации симуляции, плюс эта маленькая Миранда, что осталась дома. — Вот только, — говорит она ещё раз, — когда мы вошли в симуляцию, мы дали ей новые орудия, и события всё менялись. Она всё пыталась найти, куда нас пристроить. Мы не просто улеглись в единое повествование. Мы были возможностью, набором инструментов. — Думая о Фабиане с тракторами. — Будто она пыталась починить что-то сломанное. И Лифф. Она всё вбрасывала туда Лифф, и Холта тоже. Она сводила Лифф со мной снова и снова. Будто… — Думая о бесчисленных жизнях Приземления — ровно как она сама вмещает множества. Но она к тому же и один человек за раз, доминирующая личность, через которую она переживает мир. Её собственная симуляция, без которой она не могла бы обрабатывать информацию из более широкой вселенной. Почти как Холт и Лифф, те два полюса, были личинами, что машина использовала, чтобы переживать собственную симуляцию. Её органами чувств. Её слепо тянущимися руками. — Будто она хотела, чтобы колония жила. Настоящей жизнью, а не просто умирала снова и снова. — Это не жизнь, — говорит ей Керн-старшая. — Это никогда не было жизнью. Это была просто… фанатская дописка к жизни. — Мы все такие. Мы двое, что стоим здесь, и ты тоже. И всякий человек, что загружается или переносится в новое тело. Да и вообще всё это. Мы в той точке, где можем играть всевозможные хитрые игры с умами. Хранить их, и переливать, и тасовать туда-сюда, как в игре «под каким стаканчиком шарик». И всё же мы остаёмся собой — для самих себя. Разве ты не находишь произвольным проводить черту реальности вот здесь? Говорить: «Ты можешь быть реальной, если когда-то существовал живой образец тебя, — даже если теперь ты скопированная и перекопированная версия, сделанная из муравьёв и сырых данных»?Пауза, и это воплощённая Керн подле неё говорит — Это теперь про меня, значит? — Ты не более реальна, чем Лифф, — говорит Миранда. — У Лифф была субъектность. Лифф тебе помогла. Я не более реальна, чем Лифф. Уж точно у меня нет надлежащего права ни на это лицо, ни на это имя. Она — Лифф в большей мере, чем я — Миранда. И всё же мы принимаем, что я — та, кто я есть, и то же самое с тобой. Лицо-Миранда у Керн снова обмякло, обескураживающе мёртвое, пока интеллект за ним отступает, чтобы перегруппироваться. В конце концов голос Керн-старшей подхватывает провисшую нить — Я не принимаю… Но тут Керн-младшая её обрывает. — Птицы сказали кое-что странное. После того как их перелили в новые тела. Мы обсуждали разумность. — Которой, как они думают, у них нет, — замечает Керн-старшая. — Птицы говорят, что никто не разумен, — говорит её младший двойник. — Я наконец докопалась до сути их философии. Они отрицают, что они разумны. Но затем они отрицают, что разумны люди. Вот что бывает, полагаю, когда тебя конструируют бихевиористы. Сложные машины на всех уровнях, до самого низа. И одной из прочих вещей, что они включили в эту категорию, была сама симуляция. — Машина, — поправляет её старшее «я». — Нет, симуляция. Совокупная сложность всех тех смоделированных человеческих умов. Керн-старшая издаёт сомневающийся звук, но Миранде приходит мысль — её же слова: «Машина; она делает то, что делаю я». Я — образцово-показательное дитя совокупной сложности. Но это предположение для неё сейчас чересчур. Оно становится ландшафтом — настолько огромным, что его не замечаешь. Она всё ещё хватается за те соломинки, что до этого мгновения были домом, в котором она прожила долгие годы. Лифф, последнее дитя Имира, которого никогда не было. И всё же реальное. Стоя там, где Приземление никогда не было построено, она ощущает присутствие девочки, будто та прямо по ту сторону зеркала, на самом пороге бытия и небытия. Призрак, которого ещё можно вызвать. — Если у нас нет здесь долга, — твёрдо говорит Миранда, — тогда что у нас есть вообще? В чём тогда смысл нас? Она идёт к Готи и Гетли. Изначальные две птицы с самого начала были неотъемлемой частью команды по изучению машины, и две их извлечённые копии встроились туда как влитые. Даже сейчас они ныряют туда-сюда в симуляцию, картографируя её структуру. Это виртуальная работа, но почему-то она всё равно воображает их летящими над Приземлением — чёрные крылья в серебряном зимнем небе. Они могут вполне вразумительно рассуждать о работе — не поодиночке, а как единое целое. Раздели их — и Готи может рассуждать о том, с чем они столкнулись, ни разу не соединив точки в какой-либо вывод или смысл. Тогда как Гетли может умно отталкиваться от любого положения, что она перед ним ставит, но совершенно не способен ничего затеять сам. Сведи их вместе — и они, кажется, становятся личностью, более чем способной обсуждать предмет разговора. При этом одновременно отрицая собственную личностность. На одном из других кораблей, что прибыли помочь в изыскательском деле, была на борту целая община Врановых Рурка. Ещё тридцать шесть птиц, что, возможно, означает восемнадцать отдельных умов. Коллективно вся их стая стала универсальным инструментом для измерения и исследования внутреннего мира машины внизу. Она спрашивает Готи и Гетли, есть ли ещё какой-нибудь экземпляр её там, внизу, что портит симуляцию всем и каждому. Что его снова и снова линчуют, что он скачет сквозь фальшивую историю, как метко брошенный камень. Впрочем, свою работу они сделали хорошо, обособив её от бо́льшего узора колонии Приземления. Извлечение не оставило ничего от неё внутри той сфабрикованной непрерывности. Приземление вернулось к своему изначальному ходу — от Холта вплоть до Лифф, а затем петлёй обратно к началу. Устойчивое и обречённое. — Мне нужна информация, — говорит она им. — Мне нужен план. У Готи есть информация. Гетли помогает ей с планированием. Она работает с ними и время от времени смотрит в их острые чёрные глаза и рассуждает о том, что происходит внутри них и между ними. И она задаётся вопросом — с этим примером, распахнутым перед ней, — почему она и о себе самой не задаётся тем же вопросом чаще. Почему все не задаются. В конце концов она приносит своё предложение остальному флоту, потому что чувствует: если ей удастся это осуществить, то это хотя бы избавит её от этих грызущих сомнений насчёт собственной реальности. Она сравняет игровое поле. Отпор идёт колоссальный, почти от всех. Отчасти это логистика, но по правде логистика не была проблемой для их культуры уже целую вечность. Они могут беспрепятственно входить в анабиоз и выходить из него; они могут загружать сознание в новые тела или записывать его в бессмертную чуждую генетическую линию. У них есть вся энергия, какую способна дать местная звезда, и ресурсы всех планет системы, из которых можно черпать. Постижения портиидов позволяют беспрепятственно передавать знание и опыт. Нодианская ксенобиология выполняет ту же функцию для целых личностей. Время перестало быть ограничителем для их цивилизации — или, по крайней мере, они расширили свой охват будущего экспоненциально. Пока что-то удерживает их коллективный интерес, всегда найдётся кто-нибудь, кто подхватит провисшее и продолжит работу. Но что поглощает их внимание — так это этический элемент. — Кого мы вообще спасали бы? — Это Керн, одна из бо́льших Керн, выступающая в роли обвинителя. — Внутри симуляции несколько поколений колонистов — от основателей до этого твоего последнего ребёнка. Они являются теми людьми, что они есть, лишь благодаря той среде, в которой развивались, и другим особям, что определили их жизни. Ровно как ты не можешь по-настоящему спасти вид, не сохранив его экологию и среду, так ты не можешь спасти особь, не сохранив всё, что её окружает. Или ты предлагаешь просто заново воссоздать их обречённую историю на планете — последний раз, и по-настоящему? Заставить их всё это разыграть, а потом вымереть, как в какой-нибудь безвкусной исторической реконструкции? Миранда сидит в «Шкипере», но она также стоит перед аудиторией из нескольких сотен заинтересованных сторон. Она пришла вынести своё предложение большинству, потому что в одиночку ей это не осилить. — Я думала о своём опыте внутри симуляции, — говорит она им всем, пока уклоняясь от вопроса, потому что ей нужно их разогреть. Её история обошла весь маленький флот. Она изрядная знаменитость. Она побывала там, где не бывал никто. Есть те, кто хотел бы ей подражать, но консенсус был в том, чтобы объявить симуляцию закрытой зоной и сохранить её целостность. Хотя те, кто продавливал это решение, сочли бы себя её союзниками, Миранда не уверена, что согласна. — Всё пошло не так множеством способов, когда нас добавили в смесь. — «Нас», имея в виду её собственное внутреннее «мы», но и Готи с Гетли, и Керн. — Но пошло по-разному. Оно всё шло по-разному, в зависимости от того, куда симуляция нас помещала. Мы были небывалыми элементами. И я всё гадала, почему она всё меняла местами. Будто мы дали ей силу, какой у неё никогда прежде не было. Возможность изменить судьбу своего творения. — Домыслы, — пренебрежительно говорит Керн. Миранда обводит внутренним оком лица тех, кто в аудитории, пытаясь уловить их настроение. — У меня есть лишь мой собственный опыт, но я помню, каково это было на Ноде, когда были лишь Мы и память о том, чтобы быть человеком. Как мы пытались это воссоздать и терпели неудачу снова и снова, потому что были лишь Мы. А затем как нас от этого спасли — все вы. — Имея в виду ту бо́льшую культуру, частью которой все они являются. — Ввод других, раскрывающий вселенную. Поднимаются бесчисленные возражения. Сперва люди чувствуют, что им вообще не следует предпринимать никаких подобных шагов. Затем, после того как она начинает их изматывать и обращать в свою веру, дело сводится к тому, как она вообще могла бы решить, кого спасать. У них колония с историей, охватывающей столетия. Скажем, они воссоздают Холта и изначальных колонизаторов, воплощают их в физические тела и дают им заниматься своей колонизацией Имира. Да, с небольшим толчком и кое-какой помощью они могли бы преуспеть. Но поколения, что придут после них, не будут теми людьми, которых Миранда помнит по симуляции. Родятся другие дети, другие события сформируют другие умы. И то же касается любого стартового снимка колониальной жизни. Некоторые возражающие говорят, что нельзя спасти то общество, что выросло на Имире. Потому что это общество — четырёхмерная, взаимосвязанная и совершенно вымышленная колония, что расцвела в воображении чуждой машины. Но Миранда отвечает, что им и не нужно её спасать, потому что она всё равно будет там — расти и умирать вечно. — Подумайте об этом, — говорит она им. — А теперь подумайте, что бы мы сделали, найди мы где-нибудь тюрьму с реальными людьми внутри, что заперты и подвергаются мучениям — вечно. — Но они не реальны, — говорит Керн-в-роли-обвинителя. — Они даже не память. Они воображение. — Они так же реальны, как кто угодно, — вот позиция, с которой Миранда не сдвинется. Она даёт им одну из старых цитат, что Готи для неё раскопала. Мы созданы из вещества того же, что наши сны, и сном окружена вся наша маленькая жизнь. — Есть кое-что, что мы можем сделать, — говорит она им. — Сценарий минимального вмешательства, что не потревожит ничего иного. Пробный случай, если угодно. «А что, если?» — без последствий. Мы начнём с конца. — Она видела тот конец и испытывает отчаянную потребность вмешаться там. У неё есть ответственность — учительницы перед её последней ученицей. Она может спасти Лифф. Миранда может скопировать симуляцию ума Лифф в пустое тело — ровно как они сделали, спасая саму Миранду. Затем она может объяснить Лифф всё, что случилось, за сколько бы времени это ни заняло. К тому времени Лифф станет Человеком. Натурализованной в этой их безумной культуре-мозаике, гражданкой галактики. А затем… У Лифф будет своё мнение о том, что делать со всем остальным — с долгой и сфабрикованной историей Имира вплоть до основания. С её дедом, который никогда не был её дедом. Со всем этим. Она будет послом с той стороны зеркала, и Миранда ей уступит. Пока она говорит, она чувствует, как настроение в виртуальной комнате смещается в её сторону. Позже кое-кто приходит её навестить — гостья с огромного, построенного Осьминогами судна, что доминирует над их маленькой орбитальной общиной. Миранда даже не осознавала, что эта женщина с флотом. А физические визиты — редкость, при таких-то расстояниях и лёгкости виртуального общения. Но вот кое-кто, кто дал себе труд перебраться на «Шкипер». Миранда изучает лицо, видя морщины и складки, что оно накопило за долгие годы, даже редкий шрам. Время всё-таки тебя нагоняет. Удивительно многие — из всех видов — в конце концов решают ему поддаться. Люди по-прежнему умирают, просто по большей части они делают это с достоинством и под контролем, когда сделали всё, что хотели. Это необязательная стадия жизненного цикла, только по собственному выбору. Сущность, что лежит в основе Миранды, — на деле единственная, устроенная так, чтобы жить вечно, и это следствие того, что она всегда может примерить новые личины, провести целые жизни в личинах и телах тех, кто вокруг неё. Она — культурная пиявка, бессмысленная без общества, в которое зарылась, и потому она проводит своё время, пытаясь ему отдавать. Что несёт в себе больше чувства долга, чем паразит, в конце концов? Женщина перед ней позволила себе состариться изящно, и, возможно, это предвестие того самого последнего шага. А может, она перенесёт свой ум в новое тело — или во что-то совсем иное. Уж во всяком случае, в прошлом она была достаточно охотной до приключений, чтобы пожертвовать свою личность чуждому паразиту. И всё же Миранда помнит, каково это было, когда она была просто Мирандой, столкнувшейся с множественностью иных «я». Она ждёт, настороженно, чтобы увидеть, что сделает эта пра-Миранда. — Мне понравилось то, что ты сказала, — говорит Миранда-оригинал своему подобию. — Это достойный проект. Я хотела с тобой встретиться — увидеть… — Глаза обшаривают эту более молодую копию собственного лица. — Я много о тебе думала, после дарения. Там, снаружи, за неведомо каким делом. Когда я услышала тебя здесь, мне захотелось прийти и посмотреть, кем ты стала. Я тобой горжусь. Ты совершила нечто великое. Миранда раскрывает рот для вежливой благодарности, но вместо этого в ней поднимается нечто иное. Некая глубоко зарытая часть её существа, к которой она никогда прежде не прикасалась. Глубина чувства, взращённая в ней долгим, раздробленным заточением в симуляции, рождённая из смертей, что она пережила, из тягот, что она видела, из связей, что она завязала. Лишь в этот миг она осознаёт, что то, что они извлекли из симуляции, было не тем человеком, что в неё вошёл. Да и как могло бы быть? Симуляция отвела ей роль учительницы, но по правде она провела своё время, учась. — Ты… — выдавливает она. — Я лишь сделала то, что сделала бы ты. Я просто… была тобой, пока тебя не было. Я старалась изо всех сил. Миранда смотрит на неё, моргая, что-то сдерживая. — Я… не знаю, — тихо говорит она. — Я слышала, как ты говоришь, и… ты сказала всё то, что мне хотелось бы сказать. Правильные вещи. Смелые вещи. А поначалу никто не хотел ничего из этого слышать. Не думаю, что я смогла бы их сказать. Я лишь знала бы, что их нужно сказать, и надеялась бы, что у кого-то ещё хватит смелости. Так что в конце концов ты была не хорошей мной. Ты справилась лучше меня. Ты была той мной, какой мне хотелось бы быть. Той мной, что нам была нужна. — За её улыбкой — боль, которую Миранда-копия может в точности воспроизвести изнутри. Гордость, и печаль, и радость. Кончается тем, что она обнимает старшую Миранду, чувствуя себя частью семьи, — пусть даже реальность больше похожа на матрёшку или на рак, неожиданно объявленный доброкачественным.