Ощущается всё ничуть не иначе. Вот что́ её пугает.

Миранда, снова на борту «Шкипера». Или, возможно, на борту «Шкипера». Или, возможно, Миранда.

Ничего органического из неё так и не извлекли. Она там, внизу, теоретически. Её органические клетки. Не инженерно-Человеческие клетки инженерно-Человеческого тела, в котором она спустилась, а паразитическая сущность, что и была ею на самом деле, как бы усердно она ни пыталась притворяться иным; какие бы маски ни силилась надеть. Где-то на Имире, быть может, есть колония жизни, что эволюционировала на Ноде. И она всё ещё носит внутри себя разобранные на части личины Миранды, и Фабиана, и Эрмы Ланте, и всех прочих. Как фамильные реликвии на чердаке, ожидающие, что их вновь откроют в некий подходящий момент в будущем. Но это не та Миранда, которой она является прямо сейчас.

Вероятнее всего, там, внизу, этого уже нет. Потому что главное ограничение образа жизни, когда ты паразит, в том, что, если ты в итоге пожираешь своего носителя, виды на будущее у тебя мрачные.

Она — то, что они извлекли из машины-симулятора. Из немыслимого чуждого компьютера, зарытого под холмами над Приземлением, что всё ещё прокручивает свою петлю всей истории человеческой имирской колонии. Петлю, что на нескольких своих оборотах включала её в разнообразных одновременных ролях. Миранда, которую играла Миранда. Фабиан, и Порция, и Пол — тоже в исполнении Миранды. С труппой из тысяч, ожидающих за кулисами. Но в конце концов Керн, и Готи, и Гетли, тоже симуляционавты, сумели обособить то, чем она была, и отделить это от океана сложных данных, каким была симуляция. С небольшой помощью одного из собственных любимых чад симуляции.

Тридцать семь раз, сказала Керн. Может, больше. Столетия в симуляции — но ведь её общество больше не считает время. Время — это просто то, что случается с другими людьми по пути между планетами, или пока ты спишь, или между регенерацией тканей и повторным воплощением. Её друзья на орбите могли выкроить время, чтобы вызволить её из Имира, потому что она была для них важнее времени.

Технология бытия экспатрианткой с Нода ушла вперёд, пока она была там, внизу. Ушла вперёд именно из-за неё. Той её, что угодила меж шестерён той симулирующей машины. Даже для вида, беспечного насчёт личных границ, она зашла за новый рубеж. По сути, она сделала то, что Керн сделала задолго до неё, — пусть и совершенно ненамеренно. Она оставила позади свою плоть — плоть Земли и плоть Нода. Она стала чем-то целиком виртуальным. Что и сделало её извлечение трудным. Даже сложная операционная система, какой была Керн, не смогла бы разместить её у себя как подпрограмму. Она представляла собой больше сырых данных, чем любой отдельный ум Человеческого масштаба. На борту был лишь один субстрат, способный исполнить сложную программу, какой была Миранда, — и это была Миранда.

Не Миранда, запертая в симуляции. Не, разумеется, изначальная Человеческая Миранда из давних-давних времён. Но Миранда. Та, что осталась на «Шкипере». Потому что отправить экспедицию вниз, на Имир, было серьёзным риском. Они знали, что происходит нечто странное, — что с чуждым сигналом, что с неспособностью Фабиана вернуть хоть один дрон. (Машина-симулятор без швов перехватывала выходной сигнал дрона, чтобы подсунуть свои сфабрикованные сигналы и изображения. Тогда как настоящий дрон, разлучённый со своим оператором, кончил в море, или разбился где-то, или кто знает что…) И потому весьма ограниченная экспедиция была наконец согласована консенсусом на борту «Шкипера». Энтузиазм Миранды взял верх до такой степени, что они остановились на экспедиции из одного человека.

Или, по крайней мере, из части одного. Потому что то, чем Миранда была в самой своей сердцевине, легко делилось. Миранда спустилась на планету, тогда как Миранда — в момент их разделения фундаментально та же самая Миранда — осталась на борту корабля.

Затем, на протяжении довольно-таки долгого отрезка времени, они не были одной и той же Мирандой. У них был совершенно разный опыт. Одна из них несколько подзабыла, кто она, сбрасывая личности, как волосы, пока не осталась одна лишь её мирандинность. Но теперь они снова были одним и тем же, вся ватага наконец опять вместе.

Как только личность Миранды-на-планете была обособлена от симуляции, они начали сложный процесс приобщения к ней Миранды-на-корабле — через череду опосредованных виртуальных переживаний. Технология, которую им пришлось попутно оттачивать и разрабатывать, чтобы это сделать, вполне может в дальнейшем открыть весьма многие двери. Например, теперь теоретически возможно, чтобы нодианская сущность в совокупности начала размещать у себя экземпляры Авраны Керн через схожий процесс. Они могли бы стать просто новейшим в долгой череде субстратов, что старая терраформер населяет за свою долгую и разнообразную карьеру.

Конечный результат — это… Миранда. Реинтегрированная Миранда, у которой в её клеточных архивах есть полный опыт и того, как она ушла, и того, как она осталась. Для человека когнитивный диссонанс мог бы быть парализующим, но Миранда привыкла к библиотеке разных «я» и различающихся точек зрения. Прямо сейчас — и по большей части потому, что она та, с кем всем нужно говорить, — она пребывает Мирандой-бывшей-симуляцией, но другая Миранда всё ещё тянется за ней, как её тень.

Говоря как этот извлечённый узел воспоминаний, она обнаруживает, что вся затея едва не сорвалась. Когда осторожные попытки экипажа «Шкипера» установить контакт с чуждой машиной на планете явили обрывочные моменты из симуляции, с Мирандой и разными другими гранями её личности в главных ролях, их первым порывом было отнюдь не спасение. Потому что она — та самая она, которой она сейчас притворяется, — не была для них личностью. Она была просто данными. Записью их потерянной соратницы. А жало этой потери было изрядно притуплено тем, что копия её всё ещё была на корабле, с ними. Вместо этого её присутствие в симуляции было скорее диковинкой. Даже Керн, от которой можно было бы ожидать большего сочувствия к участи симулированного интеллекта, была не слишком тронута.

Именно сама Миранда — Миранда-на-корабле, как было тогда, — поняла. Смогла поставить себя на собственное место и потребовала, чтобы они попытались вернуть ту её, что была там, внизу. Она увидела себя в том вспоминаемом ландшафте и разглядела не запись, а заточённую сестру, нуждающуюся в спасении. В конце концов, она оказалась той находчивой девочкой из сказки, что спасла саму себя. Иногда друзья, которых мы встречаем по пути, были внутри нас всё это время…

И теперь она — так все её уверяют — снова в настоящем человеческом теле. Эта она, которой она является, — копия копии той Миранды, что спустилась на Имир.

Она не уверена, почему это должно иметь значение. Миранда, которая есть она, по самой своей природе уже копия далёкого Человеческого оригинала. Она никогда не была «настоящей» Мирандой — ровно как никогда не была подлинной, рождённой на Земле Эрмой Ланте. Вот только, когда она надевает их лица и умы, это допущение естественно. Теперь, после того как неведомая сущность её скопировала, а затем её друзья, ценой немалого труда и усилий, сделали это снова, она по-прежнему чувствует себя в точности собой. И это заметно страшнее, чем если бы она ощутила себя умалённой или огрублённой процессом переписывания. Потому что это значит, что её чувство «я» подводит её. И Миранда-на-корабле, и копия копии Миранды, что отправилась в экспедицию, обе ощущаются равно реальными, равно ею. Ей это снова приводит на ум Керн, в которой на деле не так уж много от изначальной человеческой Авраны Керн, как она полагает. И умом она это понимает. Но это не мешает ей притязать на то, что она — та женщина. Ровно как Миранда может знать, что она не настоящая изначальная Миранда, но никогда не может знать, не является ли она и вправду той сущностью, что притворялась Мирандой.

— Это не такая уж экзистенциальная проблема, как ты думаешь, — говорит ей Керн. Это Керн-осколок, тот экземпляр, что был отпочкован от главного ума корабля и отправлен вниз возглавлять спасательную операцию. Её извлекли со значительно меньшей суетой, учитывая, что её природа более совместима с этой средой. Эти двое не то чтобы заперты в одной клетке, но обе они сейчас в своём собственном особом карантине. Экипаж приходит и говорит с Мирандой, но пока это ограниченный контакт. Карантин скорее интеллектуальный, чем биологический. Они мягко возвращают её обратно в реальность.

Если это она и есть. Потому что, если это не реальность, тогда допуск её лишь к ограниченным её частям уж точно сэкономил бы вычислительную мощность.

Две вороновы записи они, конечно, тоже извлекли. Их сейчас загружают в клонированные птичьи тела под любопытным взором изначальных Готи и Гетли. Что именно птицы думают обо всём этом, неясно, но их помощь определённо была предложена. Была ли она предложена как от одного разумного существа другому или как от бездумного инструмента, опознавшего задачу, что подходит его способностям, Керн не уверена. Это, безусловно, нечто, что они обсуждают после того, как Миранда приходит в себя.

Керн, эта Керн-осколок, — единственная её спутница, что всегда под рукой и что не является частью её внутреннего сонма.

— Я через это проходила, — объясняет Керн. — Ты думаешь, что тебя скопировали? В конце концов ты перестаёшь переживать из-за того, что ты не оригинал. — Она живёт в тени большей версии себя, которая сама есть лишь копия копии копии чего-то, о чём когда-то давным-давно размышляли какие-то муравьи. Миранда полагает, что рано или поздно поневоле станешь философом.

— Это многое, что надо переварить, — признаёт она.

Пока она была внутри симуляции, прибыли ещё три корабля. Пара небольших судов портиидской постройки вроде «Шкипера» и один осьминожьей постройки исполин; огромная наполненная водой сфера с постоянным населением более чем в две тысячи. Целая община в космосе. То, что объявилось столько их сородичей, говорит Миранде, как много времени прошло с тех пор, как она отправилась в путь. Правда, их суда могут стискивать объёмы пространства через вселенную на сверхрелятивистских скоростях, но сам призыв к сбору был ограничен черепашьим ходом света, а они — культура, рассеянная широко и далеко по целому отрезку галактики. Приземление возвысилось и пало многократно, в реальном времени, пока Керн, и Готи, и Гетли пытались её вызволить.

Огромное собрание умов десятилетиями трудилось над чудесным устройством, что они обнаружили внизу. Машиной, внутри которой она провела все те жизни, рассыпанная как попало, будто просыпанное зерно, по лику истории Приземления. Они узнали ничтожно мало о её истинной природе. И они не подпускают её к ней — или к каким-либо данным о планете. Пока нет.

У неё есть собственный отсек с ограниченной связью, но со всеми удобствами и утешениями, какие ей могут понадобиться. И каждый член экипажа приходил спросить, как она поживает. Странно было встречать их снова, особенно Фабиана, Порцию и Пола. У неё есть воспоминания Миранды-на-корабле о работе бок о бок с ними, и о всё растущем составе прочих по мере прибытия новых кораблей, о попытках помочь спасти Миранду-в-симуляции. Но у той её, которую предстояло спасти, воспоминания иные. Воспоминания о её собственных подражаниях им, отпочкованных в отдельные личности, что в итоге наводнили симулированное Приземление, как чума. Теперь она говорит с Фабианом и Порцией и видит себя в них — ровно как они могут видеть себя в ней. Этот опыт порождает новую разновидность экзистенциального головокружения. Она всегда знала, что она — паразитическая форма жизни, что питается личностями других, вбирает их, добавляет их к своим составленным на полках стеллажам людей, которыми её Я может быть. Теперь, став свидетельницей того, как все эти люди сняты с полки и разгуливают вокруг, она чувствует себя менее паразитом и более носителем. Это их семена внедрены в неё, и она взращивает их копии, как птица — кукушкино яйцо. Она не уверена, что делать с этим откровением, и хорошо ещё, что все они друзья, иначе ей пришлось бы сесть и весьма крепко призадуматься о том, кто кого использует в этих своеобразных отношениях.

Даже после всего минувшего времени объединённая исследовательская команда всё ещё по большей части занята прощупыванием границ зарытой машины-симулятора — как прелюдией к тому, чтобы выяснить, кто её построил и откуда она взялась. Никто не думает, что это устройство исконно имирское. Это реликт цивилизации, что шагала меж звёзд задолго до того, как человечество вообще достигло орбиты, и они не знают о ней почти ничего.

Разве что то, что у этой цивилизации явно была воля сохранять и помнить, думает Миранда. Пол уже создаёт теории о слоях симуляции, что уходят глубже, чем поверхностная картина «Жития и Смерти Приземления». Под холмами зарыто нечто, что вознаградит дюжину жизней изучения. Чему краткая и печальная история человеческой колонии Приземления — всего лишь сноска; пылинка на фоне самого факта существования машины. Никого не интересует то богатство жизни, о котором ей хочется с ними поговорить. По сути, они ёрзают и меняют тему, пытаясь снова подкрутить масштаб вверх, к космическому. Миранде же хочется говорить лишь о человеческой колонии. Потому что она там жила. Её ум был налит ею доверху. Она переживала там жизни снова и снова. Она чувствует себя более сроднившейся с теми улицами и людьми, чем с изменчивым нутром «Шкипера». Но её закинутые удочки-зачины разговора остаются без ответа. Её друзья даже не идут ей навстречу в них. Та мёртвая колония живёт дальше у неё в голове, преследуя её, и такое чувство, что знать об этом никто не хочет.

— Меня из этого разговора тоже исключают, — говорит её товарка по заточению, Керн, с досадой. — Исключают мною же. Что должно бы вселять в меня уверенность, что делается правильное, но не вселяет.

— Я рассказала им всё, — говорит Миранда. Она записала весь свой опыт. Он и так записан внутри неё, вписан в плотные зубчатые складки клеточных стенок всех тех маленьких сущностей, что составляют истинную и базальную её. Но она создала целый набор повествований и для остальных. Повесть Порции, повесть Фабиана, повесть Пола и её собственную — во всех их разнообразных перестановках на протяжении жизненного цикла колонии Приземления. Многоветвистую сеть противоречащих событий. Но для неё это была её жизнь. И люди, которых она встретила, были так же реальны, как её соратники по экипажу, пусть даже они были не более чем симулированными выходцами с того света. Изнутри симуляции этого было не отличить. А стоит вынести эти воспоминания наружу, в реальное, — и они обретают ровно столько же вещественности, сколько любое другое воспоминание. Знание об этом снедает её — незаконченная история, требующая развязки.

Она помнит те моменты надлома, где её собственное присутствие в симуляции колонии дало трещину в повествовании. Когда разные поколения перетекали друг в друга, и ей следовало бы осознать, что всё это подделка. Вот только, когда подделка — это всё, что у тебя есть, ты её не оспариваешь.

Теперь эта жизнь — всё, что у неё есть, и у неё есть вопросы.

— Я им рассказала, — повторяет она. — Я провела часы с Фабианом, отвечая на его вопросы. — И его больше занимала точность симуляции, чем сама живая история записанного места и его людей, — но таков уж Фабиан. — А потом… что-то было не так в том, как он уклонялся от моих.

Керн — та её проецируемая ипостась, что сейчас доступна, — медленно кивает.

— Как будто они что-то от меня скрывают. То, с чем, по их мнению, мне не справиться.

Ещё один кивок от Керн. Очевидно, это, должно быть, в её же интересах. Она через многое прошла, и с тех пор, как нодианская сущность начала симулировать сложные психологии, она стала так же подвержена психологической травме, как и настоящий человек, — даже более. Спросите об этом бедную истерзанную Эрму Ланте. И всё же, в то же время, это нечто, на что у Миранды нет ответа, изъян в непрерывности. Эта мысль ставит её на край бездны неопределённости. Ей нужно верить, что и то, чем она является, и то, где она находится, — оба реальны. А не то так вот он ад, и она не вне его.

Ей снится Приземление. Снится — в том смысле, что её симуляция бытия Мирандой сама по себе достаточно достоверна, чтобы сны могли возникать самопроизвольно, когда она притворяется, будто спит. Сны о Лифф, той свирепо-умной девочке, что тоже видела, что мир идёт не так; о голодающей беспризорнице в руинах своей цивилизации, последнем живом человеке на Имире. О девочке, которая, она знает, всего лишь симуляция, — но боль настоящая.

— Я навожу справки, — говорит Керн.

— Я тоже, только мне никто не отвечает.

— Возможно, нам придётся пойти на решительные меры, — постановляет Керн. — Мне не по нраву, когда меня не пускают на мой собственный корабль. — Керн — эта Керн — тоже долгое время была деятельна внутри Приземления. Там, где опытом Миранды было постоянное повторное включение и погребение внутри событий, опыт Керн был единой постоянной нитью сквозь мешанину временны́х линий. Эта Керн долго действовала под собственную ответственность и не жалует, когда её держат в коробке. Она уже ковыряет углы своего заточения. — Тут определённо что-то неладно, — говорит она. А затем, вскоре после: — Будь у меня способ вернуться на Имир, ты бы отправилась со мной?

Миранда таращится на её образ. Назад в Приземление, но на сей раз по-настоящему. Увидеть последние остатки, что время оставило от того мёртвого места. Катарсис; развязку. Без которой она не может жить в настоящем мгновении из-за сотен потерянных душ, что вопиют внутри неё. Всех тех людей, которыми она никогда не была и у каждого из которых тем не менее есть свой крючок в её воспоминаниях.

— Ответ — «да», — говорит она. — Но зачем это тебе?

— Потому что она меня ослепляет, — злобно говорит Керн, имея в виду себя, свою бо́льшую ипостась. — Я пытаюсь заглянуть туда, вниз, а там ничего. С меня довольно этого. — Невысказанный, но совершенно керновский подтекст: Да кем она себя возомнила? Керн попросту играет мускулами, следуя своему извечному желанию держать ситуацию под контролем. Миранда, чьё чувство собственной реальности вытекало из неё в этой изоляции, хватается за соломинку.