В ту ночь Лифф снова видит сон, где Приземление пусто, а она одна. Раньше он приходил лишь раз в год, после Поминовения, но в последнее время подстерегает её через случайные промежутки, всё чаще и чаще. Она стояла в сердце того безлюдного города уже столько раз, что во сне и вправду начинает гадать: а не тот ли, другой мир, со всеми людьми в нём, и есть выдумка?

Её будит гром, потому что стоит середина Послегрозья — те тридцать с чем-то дней между летом и зимой, когда смена сезонов приносит с океана проливной дождь и сплошную облачность. Когда люди сидят по домам как могут, а поля обращаются в грязь. Она вслушивается в барабанную дробь дождя по крыше, потому что гром Послегрозья никогда не бывает сухим, но там ничего нет. Как будто тот звук, что отдаётся у неё в ушах, — это на самом деле что-то другое, вроде удаляющихся крыльев.

Она садится в постели, вглядываясь во тьму, не вполне уверенная, что могла бы увидеть, распахни она ставни своего окна. Как будто она видела двойной сон. Помимо сна о пустом городе, что всё лето подкрадывался к ней всё ближе, есть наложенное поверх впечатление, что ей ещё снилось, будто она в своей комнате не одна. Будто две сгорбленные фигуры сидели у её постели или на ней, нашёптывая ей. Наполняя её ум невозможными вещами. У неё в голове история, которой нет в книге, — об ледяном мире, умирающем городке и огромном кружащем сонме птиц. Не «недоброта», говорят голоса из её другого сна, а «доброта во́ронов». Сход птиц, по паре. Сонм, что стал носителем записи, несущим этакую человечность сквозь поколения. Даже когда настоящих людей всех не стало. Мир-зеркало Имиру, где всё пошло иначе. Лифф даже обнаруживает, что понимает ключевые различия: как люди, о которых ей рассказали во сне, были не как её дед и прочие Основатели, а как те мифические Древние, о которых учила её Миранда. И всё же они потерпели крах, тогда как добрые люди Приземления по-прежнему расширяют своё присутствие по миру, что избрала для них судьба.

Она открывает ставни. Ночное небо — стена облаков, но у одного края горизонта слабо брезжит. Там, за самыми дальними фермами, к морю, небо являет, что рассвет недалёк. В его свете она может различить полосу более глубокой тьмы, где деревья начинают маршировать вверх, в холмы. Там есть бледные шрамы — где дожди одолели хватку корней и земля соскользнула по склону. В прошлом году в таких оползнях погибли трое, но с каждым годом деревьев всё больше и они всё крупнее, и опасность убывает. Каждый год чуть-чуть лучше — таков уклад жизни на Имире.

На миг горизонт колышется в её глазах — не незыблемая география, а спина зверя, Волк, что и есть мир. Она рисует его себе: он кружит по краю человеческой досягаемости и знания об Имире, оттесняемый всё дальше всякий раз, как строится новая ферма. Вот только это не совсем так. Если Волк есть (Волка нет), то он здесь, с ней, во всём. Самый воздух — его дыхание, сны Приземления — его мысли. Как-то так.

Она одевается, слыша первые скрипы дома, что просыпается с рассветом. Небеса нависают тяжело, но она думает, что дождя сегодня не будет. При первой же возможности она напрашивается на поручение в Приземление. Наверняка им что-нибудь нужно: детали, ткань, бумага, новости. У родителей и дяди уйма дел, для которых нужен краткий промежуток сухой погоды, так что они дают ей список, и она бежит в город, зная, что она уже двойной агент, — будто работает на Секкеров.

Прошлой ночью она видела два сна, а это значит, что один из них был настоящим. Были фигуры, что нашёптывали ей, рассказывая ей тайны о самих себе, потому что таков был уговор, что она с ними заключила. Говоря ей, что им от неё нужно сделать, и вот, добравшись до Приземления, она отдаёт свой список кладовщику, а затем убегает к «Починочной Фабиана».

Она собиралась лишь справиться о женщине. Она полагает, что, раз школа не работает до начала зимы, Миранда на их собственной ферме, помогает Полу и Порции со всеми мелкими делами, что накапливаются за жатву и откладываются на потом. Но Фабиан на выезде, чинит, и дверь открывает сама Миранда и, моргая, глядит на неё сверху вниз.

— Лифф? — Последние несколько лет она учительница, и, хотя она изо всех сил старается помогать каждому ребёнку на своём попечении, что правда то правда: Лифф — её любимица. Лифф хочет учиться, понимать и чинить вещи, и, может, потому те два голоса в её сне и заговорили с ней так сильно. Они были потеряны и сбиты с толку. Один из них видел лишь правду, а другой лишь выдумывал ложь, что могла бы, возможно, стать новой правдой, если бы достаточно хорошо вписалась в мир. Вместе, впрочем, они казались очень похожими на то, что чувствует Лифф. Они сказали ей, что в сердце мира есть великая головоломка, или проблема, и это отозвалось в Лифф правдой.

Ведьма, их госпожа, пыталась исправить эту проблему или решить эту головоломку, сказали они, но ей нужна была помощь. Ей нужно было найти людей, что не вписывались в простую, предсказуемую машину, какой было Приземление, и Лифф тотчас поняла, кого это значит.

Сидя на кухне у Фабиана и нянча кружку тёплого молока, Лифф во все глаза таращится на Миранду. На столе разложены какие-то бумаги, которые женщина, пригласив её войти, быстро убирает. Она уверяет, что это просто какие-то наброски Пола, но Лифф они показались картами фермы. Так они и вправду Секкеры? И она просто говорит это, в тот самый миг, будто это не самая опасная вещь на свете и будто Миранда не убила бы её, чтобы сохранить это в тайне:

— Вы Секкеры — вы и остальные?

Но женщина мотает головой, даже не выглядит удивлённой.

— Мы просто с дальних ферм, — говорит она. — Но я знаю, что говорят люди. — Люди вечно валят ту или иную беду на Секкеров и в то же время не очень-то в них верят. Лифф достаточно взрослая, чтобы это понимать. Её осеняет мысль, почти как приснившийся сон: Если бы всё стало хуже. Если бы эти мелкие беды стали большими бедами — что бы это сделало с людской верой в Секкеров? На миг ей словно видится разъярённая толпа, мысленным взором. Помост, петли с мёртвого дерева. Это очень реально. Она хватается за стол Фабиана, чтобы усидеть на месте.

Миранда выглядит усталой, будто она тоже плохо спала. Она держит руки на груди.

— Любопытное поверье, не правда ли? Мысль о неком поселении где-то, которое никто никогда не видел наверняка. Ну да, уйма историй, косвенных улик, рассказов из вторых рук. Будто где-то там может быть целый город, достаточно близкий, чтобы мешать Приземлению, и всё же просто… не находимый, непознаваемый. Едва ли не царство под холмом. Будто людям нужно, чтобы что-то было. — Её лицо меняется, идёт какой-то внутренний диалог. — Или будто они знают, что что-то есть, и дальше этого помыслить не могут.

— Я слышала, как мои говорили, что их присылают Стражи, — говорит Лифф почти шёпотом. Вообще-то это был дядя Молдер, и он был пьян в тот момент, с несколькими приятелями. Издохла призовая дойная свинья, и они, заплетающимися языками, валили это на Секкеров, кляня их и тех, кто их шлёт.

Миранда очень серьёзна.

— Боюсь, этого быть не может, — говорит она тихо и с такой уверенностью, что Лифф её пугается. Трещина в этом учительском фасаде, приоткрывающая знание, какого ни у кого быть не должно. И тогда Лифф вдруг убеждается, что, Секкер или нет, Миранда и вправду не с какой-либо дальней фермы, какую она могла бы узнать.

— Мне нужно, чтобы ты кое-куда со мной пошла, — говорит Лифф и осознаёт, что не собиралась просить, что бы там ни говорили ей голоса из сна. Её привязанность к учительнице перевесила бы требования ведьмы и её фамильяров. Вот только в её уме сокрыт избыток знания, которое она может уловить, но не знать. Страшные тайны о происхождении и истинной природе Миранды, налёт чудовищности, наложенный поверх добрых, приятных черт женщины. Он въедается в её верность, пока то, что Лифф сделала бы естественно, не уступает новому позыву. «Перепрограммирована» — не из её обычного словаря, при том, где стои́т имирская технология. Как будто природа тех фамильяров завладела ею; как будто она сидит в той пустоте, что образована зеркальными половинами их коллективного ума. Вот та штука, что нова, и иная, и не на месте, — и она набрасывается на неё. Вот та незавершённая закономерность, которую ей нужно восстановить.

— И куда же, Лифф? — спрашивает её Миранда.

— Мне нужно, чтобы ты пошла со мной к Ведьме.

Миранда моргает.

— К Ведьме.

Огромный, торжественноглазый кивок от Лифф.

— Лифф, никакой ведьмы нет. — Это явно история, что Миранда уже слышала, но её недоверие сбивает Лифф с толку. Вот женщина, у которой уж точно есть опора в том незримом мире, и всё же она насмехается. — Ровно как и с Секкерами, людям хочется, чтобы было на кого свалить, когда что-то идёт не так. Это естественный человеческий позыв. — И слову «человеческий» она тоже придаёт странный выверт, странное ударение на начале слова.

— Я её видела. — Сидя там, Лифф чувствует себя странно — будто она взрослая в этом разговоре. Она знает то, чего не знает Миранда. — Я встречалась с ней, и она хочет тебя видеть.

Миранда очень неподвижна, но Лифф читает в ней скорее любопытство, чем осторожность.

— Именно меня?

— Людей, что не вписываются. — Она снова чувствует родство с тем двустворчатым умом, что существует между двумя половинами во́ронов. — А вы все такие. Но из вас я знаю, кого попросить, только тебя.

— Лифф. — Долгая пауза. — Кто или что она такое, эта ведьма, точнее?

— Я не знаю. Она очень стара. Она была там всегда. Или же… — Лифф это знает, но одновременно знает, что это тоже неправда, будто два сна накладываются друг на друга. — Или же она тоже новая. Вот только… — Головокружение, пока она пытается сообразить, когда же именно встретила Ведьму. Её ум кишит взаимоисключающими ответами. — Пожалуйста, — выдавливает она. У неё в голове узел, который она расковыривает и расковыривает, и знает, что это тот же самый узел, что пытаются распутать и птицы. Ощущается это как что-то злокачественное, растущее в центре её мозга, — виток нелогичности, расползающийся по её миру. Она немо таращится на Миранду, всё ещё цепляясь за стол, а ответный взгляд женщины — это лишь тревога.

— Ну хорошо, — говорит Миранда. И они идут.

Идти в холмы во время Послегрозья — лишь одна из многих вещей, которые родители прямо запретили Лифф делать. Но она рассуждает, что, раз она со взрослым, всё в порядке. Хотя Миранда, похоже, не понимает, что дожди делают землю коварной и что целый склон холма — деревья, валуны и всё прочее — может без предупреждения сойти вниз. Есть причина, по которой никто не построил ферму ближе к возвышенности, чем собственный дом Лифф. Внезапные паводки и оползни. И всё же Миранда просто беззаботно шагает рядом с ней, с одним лишь рюкзаком и посохом.

Секкеры бы знали, решает Лифф. Будь тут хоть какие-то Секкеры, уж они-то наверняка знали бы дикий край лучше кого бы то ни было. Просто ещё одна запись в списке, озаглавленном Так Кто Же Такая Миранда?

Она тревожится, что не найдёт дороги и просто поведёт Миранду кругами по лесу, пока им не придётся вернуться домой, разочарованными и пристыжёнными. Но сегодня лес готов принять её. Она идёт туда, где её одноклассница однажды видела Ведьму — или сказала, что видела. Или Лифф целиком выдумала эту историю — ещё один сон о чём-то, что ощущается так, будто случилось с ней. Или с кем-то вроде неё. Сталкивающиеся мысли обрушиваются на неё, стоит ей ступить на тропу, так что Миранде приходится её подтолкнуть, и она отмечает — по большей части по обеспокоенному лицу спутницы, — что в глазах у неё слёзы и что её трясёт.

— Что такое? — Будь Миранда Секкером, явившимся грабить, вредить и замышлять гибель Приземления, ей было бы всё равно. Но ей явно не всё равно. Кто или что бы она ни была, она стоит на коленях подле Лифф, вглядываясь в измученное лицо девочки, и в её собственном нет ничего, кроме тревоги. — Лифф, что не так?

Лифф полна слов, слишком полна, чтобы протолкнуть хоть одно за зубы. Мне снилось, что есть только я, хочет она сказать. Мне снилось, что для тебя строят помост. Я видела, как ужасное случается с тобой и исходит от тебя. Я говорила с Ведьмой. Я заключила уговор с её фамильярами. Я видела деда. Она знает, что всё это не может быть правдой, и всё же помнит это одновременно.

Ведьма поможет. По-настоящему она в это не верит — всё, что она видела в Ведьме, наводит на мысль, что единственный человек, которому Ведьма намерена помочь, — это она сама. Но Ведьма — часть этого. Так что, быть может, продвигая планы Ведьмы, Лифф сумеет вызволить себя из сомкнувшихся зубов этих не-воспоминаний.

Теперь идёт дождь, но у обеих хотя бы есть добрые пальто. Они скользят и оскальзываются, пока вода начинает находить свои извилистые пути вниз по склону мимо них, обращая верхний слой почвы в грязь. Впрочем, сплетённые пальцы корней под ним держат землю воедино, и тропа как-то всё ещё там. Будто её образец в уме Лифф наложен на зыбкую землю. И тогда она может поднять взгляд и увидеть расщелину в холмах — пещеру Ведьмы, чьё устье занавешено тонкой пеленой капель. Они прибыли.

Есть миг, когда Миранда вот-вот в ней усомнится, объявит всё это какой-то детской игрой, но тут появляется Ведьма. Выступает из устья пещеры в своей странной одежде, со своим странным лицом, из-за которого Миранда и Лифф выглядят сёстрами. Шелест крыльев — и две птицы спускаются устроиться на насесте в ближнем дереве, сгорбленные, как гробовщики.

— Я её привела, — говорит Лифф, потому что иначе молчание стало бы невыносимым. Ведьма нетерпеливо надвигается, хрустя костяшками неприятным, деловитым манером.

— Давайте покончим с этой чепухой, — говорит она, как женщина, у которой в жизни есть дела поважнее, чем околачиваться в пещерах на склонах холмов.

— Ты, — говорит Миранда. Не то чтобы приветствуя врага или встречая друга — скорее просто пустое недоумение. — Что происходит?

— Пора извлекать, — говорит Ведьма. Теперь она в пределах досягаемости руки и тянет ладонь к груди Миранды, будто вот-вот вырвет ей сердце, но резко останавливается и пригвождает Лифф своим взглядом. — Ты что, пытаешься меня надуть, девочка? — Наверху тучи, что только что нависали, тяжёлые от мороси, начинают густеть и клубиться. Весь лес шипит, пока погода делает невозможно резкий поворот и начинается ливень. Ведьма снова раскрывает рот, но гром проглатывает всё, что она собиралась сказать.

— Что? — Лифф чувствует укол полнейшего предательства, крича поверх грохота и треска. После всего, что она сделала! — Твои птицы велели привести кого-нибудь, кто не вписывается. Я её и привела!

Ведьма переводит взгляд с неё на Миранду, и снова её реакции, её выражения не подобают мифической злодейке. Она раздосадована и, в сущности, слишком важна и занята, чтобы возиться с такими мелочами.

— Это? — спрашивает она и попросту отталкивает Миранду прямой рукой, с силой пихая её в грудь, так что женщина тяжело плюхается в грязь. — Это не оно! С этим я ничего не могу сделать! Где остальные? — Снова гром, как знаки препинания к её фразам.

— Как ты это делаешь? — требует Миранда, широко раскрыв глаза, натягивая капюшон против непогоды. — Что ты сделала, Керн?

— Я? — визжит на неё Ведьма, бросаясь к ней на полпути, скрючив пальцы. — Я ничего не сделала! Это твоя вина! Это всё была твоя затея, и это ты держишь нас здесь. — Она вскидывает руку, будто собираясь ударить женщину, и молния вторит движению, потрескивая вдоль хребта холмов. Словно осознав, что сама погода подрывает её оправдания, Ведьма морщится. — Это просто потому, что я — настолько больше, чем ты, — что, судя по всему, должно служить разом и объяснением, и похвальбой. — Средовой фокус смещается к тем, кто занимает непропорционально много места. — Сложные слова, которым не помогает то, что их выкрикивают поверх бури. Но тут Ведьма тычет скрюченным пальцем в Лифф. — Посмотри на неё!

— А что со мной? — требует Лифф. Теперь она промокла до нитки, но гнев не пускает холод внутрь. Она сделала то, о чём просила Ведьма, а теперь её надувают. — Где мой дед? Ты обещала мне деда!

— Лифф… — начинает Миранда, а Ведьма отшатывается, ощетинившись негодованием.

— Ничего подобного я не делала. Я даже не знаю, кто твой дед. — А затем она поднимает взгляд на двух птиц. — Что это вы там затеяли?

— Это была, — каркает одна в прорехе между раскатами грома, — её цена.

— Ты же знаешь! — Лифф странно сознаёт, что этот разговор у неё уже был, или что-то вроде него, но не может сообразить, когда бы это было. — Капитан! Хеорест Холт! Он приходил тебя навестить… — Вспоминая старика на опушке леса, но… случилось ли это уже?

— Лифф! — снова говорит Миранда, всё ещё сидя на устланной хвоей земле спиной к дереву.

Ведьма моргает.

— Капитан?.. — Она в итоге даже обменивается неуверенным взглядом с Мирандой, они двое против Лифф, и это кажется особенно несправедливым. — С «Энкиду»? — Её недоумение унимает гром, чуть ослабляет дождь, хотя свежие ручьи уже струятся у лодыжек Лифф.

Миранда с трудом поднимается на ноги, опираясь на дерево.

— Она говорит, что видела… Но разве это невозможно? Ложа анабиоза на «Энкиду», может быть, или?..

— Мы обе видели ложа на «Энкиду». — Что-то жутко безотрадное в тоне Ведьмы.

— Он не на корабле, — говорит им Лифф. — Он мой дед. Ты забрала его. Я выполнила задачу, что ты мне задала. Теперь ты должна вернуть его мне. Так это работает. — Ветер и дождь снова усиливаются, так что Ведьма, надо полагать, опять злится, хотя на лице у неё это не отражается.

— Лифф. — Миранда теперь рядом с ней, рука на плече, наклоняется сказать ей на ухо: — Ты имеешь в виду Холта-Основателя?

— Да!

— Лифф, как давно это было? Сколько поколений минуло с тех пор, как высадились первые колонисты?

— Может статься, — говорит Ведьма самым снисходительным тоном, каким только можно, — это просто местное словцо для любого пожилого предка.

Лифф раскрывает рот. Закрывает. Гром говорит за неё.

— Он не мёртв, — говорит она, хотя может вспомнить ту службу, что они справляли, когда старый Холт так и не вернулся. Хотя умом она знает, что не может этого помнить, потому что Приземление основано почти два столетия назад и никого из Основателей уже нет в живых, даже Гембела, что был самым младшим. И всё же она помнит, как росла, а старик был рядом, — её дед, отец её матери. Никаких лож анабиоза, никаких тайн, никто не тычет пальцем и не кричит при возвращении старого морехода. Её дед, с его историями и его добротой, — и она просто хочет вернуть его. И в то же время она понимает, с неумолимой логикой, что она вообще никогда не могла его знать.

Она кричит на Ведьму и Миранду — эти двое как-то в сговоре. Часть той же неправильности в жизни Лифф. Затем Лифф бежит прочь сквозь вновь хлынувший дождь. Их голоса тонут в громе, Ведьма так же в ярости, как чувствует себя Лифф, и никто не получает из этого уговора того, чего хотел. Она скользит и оскальзывается в грязи, а ветер рыщет за ней сквозь деревья, дёргая её то туда, то сюда. Ей всё равно. Она идёт… куда-то. Домой. В город. Куда-то ещё. Куда-то, что она может лишь помнить, но одновременно никогда не могла видеть.

Голос Миранды звенит поверх рёва дождя, зовя её остановиться. Две птицы проносятся мимо неё, теребя её одежду клювами и крючковатыми пальцами лап. Ветер подхватывает их и уносит прочь, визжащих. В голове у Лифф — лишь расколотая и разбросанная головоломка воспоминаний, что миг назад казались цельным человеком: ею самой.

— Лифф! — Миранда за спиной, спотыкаясь, спускается по склону, отскакивая от ствола к стволу, пытаясь её нагнать. — Постой!

Лифф оборачивается к ней, и на миг возникает одно воспоминание: Миранда на помосте, рядом со своими собратьями-чужаками, петля на её шее, когда её сталкивают. Преображение, форма в бесформенность. Миранда протягивает руку, но Лифф кричит и отшатывается, лишь бы не дать этому её коснуться.

Их разлучает сама земля. Внезапно половина склона приходит в движение. Лифф передумывает, делает один отчаянный рывок к той руке, но слишком поздно. Земля под ней уползает ковром грязи и хвои. Ветвящиеся корни цепляются за воздух, как вдруг опустевшие пальцы, пока начинается оползень. Она видит, как Миранда стремительно удаляется, будто движется она, а не Лифф. Затем земля под ней перекатывается, горизонт вздымается над ней, как обрушивающаяся волна, и обваливается на неё сломанными ветвями, камнями и удушающим приливом грязи. И тьма. Обратно во тьму, в конце концов.