Солнце настойчиво пробивалось сквозь обвивавшие крышу виноградные лозы. Там, между этими лозами чирикала какая-то пичуга. Весело и задиристо чирикала…

Филомела, сидевшая на парапетике, огораживающем небольшой бассейн, подняла голову, пытаясь разглядеть певунью. Но птичка, словно испугавшись чего-то, примолкла. Филомела грустно вздохнула. Сердце ее терзали противоречивые чувства.

Два года минуло с тех пор, как она стала женой купца Эпикома. Целые два года! Филомеле понравилось быть женой. Эпиком отдал под ее власть все хозяйство. Вернее большую часть работы по дому исполняли слуги: два раба и две рабыни, но Филомела вместе с матерью мужа, бабушкой Гермоксеной приглядывала за ними. Это наполняло жизнь смыслом, какого не было прежде. Теперь Филомела чувствовала себя нужной.

Быть может, за это она и полюбила со временем Эпикома. Точно, точно, полюбила! Ее сердце билось неровно, когда крепкие руки мужа обнимали тонкую талию, а в груди все дрожало от счастливого волнения.

А Эпиком души не чаял в своей юной супруге, заваливая ее подарками: нарядами и драгоценными безделушками. Обновив к свадьбе дом, он не остановился на этом, считая, что его супруга и наследники достойный лучшего жилища. Летом он вывез жену и мать в небольшую пригородную усадебку, и пока те жили там, рабочие перестроили дом Эпикома, да так, что женщины, вернувшись, не узнали жилища. Дом был расширен, посреди дворика появился настоящий бассейн, выложенный крупным песком и облицованный по парапету мраморными пластинами. Вдоль дворика были установлены колонны, а перед комнатой с очагом появился довольно внушительных размеров портик. Не остался без внимания и андрон. Взяв молодую красивую жену, Эпиком чаше стал зазывать в дом гостей и, не желая краснеть перед ними за скупость, ведь дела его шли хорошо, приказал переделать залу для пиршеств. Здесь установили большие, чем прежде, размером ложа, которые покрыли дорогими коврами. Пол между ложами был выложен мозаикой из диких камушков и смотрелся необычайно нарядно. Ради всех этих переделок Эпикому пришлось пожертвовать частью помещений и, чтобы компенсировать эту недостачу, он надстроил над северной частью дома второй этаж, где были устроены спальни для него, жены и не рожденных еще детей. Да, нельзя не сказать, что дом был заставлен новой мебелью, дорогой и красивой, были куплены новые сундуки и даже обновлена статуя Гермеса, что стояла в молельной комнатке.

Одним словом, купец Эпиком здорово потратился. Но дела его в последние годы шли так хорошо, что он мог позволить себе такие расходы. Мир словно взбесился. Казалось, люди только и занимались тем, что воевали да жрали. Возрос спрос на железо и на оружие, какие в огромных количествах требовались Риму, Карфагену, Греции, Сирии и Египту. Но этого добра все же хватало. А вот сильфий, спрос на который также был небывало высок, выращивался только в Кирене, и потому купцы, торговавшие им, неслыханно богатели. Состояние Эпикома, и без того немалое, по меньшей мере утроилось. Он купил два новых корабля, приобрел участок земли и посадил на нем рабов, чтобы выращивали сильфий. Он стал щедрее расплачиваться с поставщиками корня, в том числе с Ктесонидом, который время от времени навещал дочь и зятя. Отец был неизменно весел, но Филомеле казалось, что он скучает по ней.

Что ж, радость не приходит сразу ко всем. Ктесониду не хватало дочери, чей веселый нрав скрашивал его жизнь, зато Эпиком не мог нахвалиться супругой. Одно печалило удачливого купца: Филомела долго не могла забеременеть, и надо было видеть, как он обрадовался, узнав, что жена в положении!

Да, два года замужества прошли незаметно, и вот Филомела ждала ребенка, и на сердце ее было неспокойно. Она испытывала двойственное положение к существу, какого носила в чреве. С одной стороны. Филомела любила детей, она души не чаяла в маленьком Аристиппе, который был привязан к жене брата больше, чем к собственной матери: ей кстати являлась не бабушка Гермоксена, а рабыня-сириянка, взятая в наложницы отцом Эпикома незадолго до смерти. Потому мальчик был незаконнорожденным, но Гермоксена с одобрения Эпикома скрыла это, выдав за собственного сына. Плохо, когда в роду всего один наследник. Сириянку увезли в Сиракузы, где и продали, а Аристипп стал воспитываться, как законный наследник купеческого рода. То был живой и добрый мальчик, Филомела искренне привязалась к нему.

И вот теперь ей предстояло родить собственного ребенка: мальчика, а, может быть, девочку. Филомела хотела этого ребенка и боялась его. Желание и страх терзали ее душу. Всем заложенным в нее природой инстинктом она понимала, что женщина может зваться женщиной лишь произведя на свет потомство. Это удел жен — давать продолжение своему роду. Олениха дает жизнь олененку, волчица — волчонку, курица — та производит на свет цыплят. Это нормально, это естественно, так установили боги. Филомела представляла, как это прекрасно — заботиться о маленьком существе, ее плоти и крови. Прекрасно…

Она хотела заботиться, она мечтала познать радость материнства. Но страх, страх еще не знавшей ребенка женщины пугал ее неизведанностью процесса деторождения. А сможет ли она родить, а вынесет ли она боль, какую боги назначают женщине за право произвести на свет новую жизнь? Боль, что предвещает себя схватками. А не умрет ли она? Страх смерти пугал юную женщину, пугал своей неизвестностью. Она не знала, что такое смерть, и оттого боялась ее еще больше.

Смерть — что-то черное; а черное всегда пугающе! И боль, боль, боль… Сможет ли она вынести эту боль, дарящую счастье?!

Пичуга зачирикала вновь. Филомела поспешно подняла голову и на этот раз увидела певца — небольшое, яркое пятно, полуприкрытое незрелой виноградной гроздью. Птица была полна жизни и радостно верещала. Слушая этот писк, невозможно было не улыбнуться. Губы девушки растянулись в нежной улыбке, но тут же, словно испугавшись, образовали дугу, придавшую лицу плаксивое выражение.

Пение птицы больше не радовало Филомелу. Солнце уползло за стену, мраморная плитка захолодила кожу. Девушка осторожно потрогала рукой воду: летом она нередко купалась в бассейне, устроенном заботами Эпикома. Вода показалась ей холодной, в животе неприятно кольнуло. Филомела прекрасно понимала, что вода не столь уж холодна, и что виной всему ее дурное настроение, но ничего не могла с собой поделать. Достаточно, что она не вымешала это свое настроение на слугах, обожавших молодую госпожу.

От этой мысли плаксивая гримаска вновь сменилась улыбкой. Филомела почувствовала расположение к окружающим ее людям, которых очень скоро должно стать больше. Она осторожно потрогала свой большущий живот, уродливым горбом выпиравший из-под хитона. [Как хорошо!] — подумалось ей. Как хорошо, что уже скоро! Эпиком будет счастлив. А счастье мужа было самым важным для Филомелы. Ведь она безумно любила его.

В небе, очерченном четырехугольной рамкой крыши, появилось облачно, легкое и непостоянное. Любит или не любит? В этом вопросе также было нечто непостоянное, словно облачко. Еще недавно Филомела была уверена, что любит, и вот теперь ею овладевало сомнение. Нет, все же она не знала, любит или не любит, счастлива или нет. Не знала…

[Пустые мысли!] — пожурила себя Филомела. Пустые мысли лезли в голову. Зачерпнув горстью воду, девушка швырнула капельки в воздух. Те на мгновение засверкали, достав в высшей точке полета лучей садящегося солнца, а потом вновь потухли.

Послышался стук открываемой двери. Филомела живо обернулась. Во двор вошел Эпиком, улыбнувшийся жене. Филомела поднялась и пошла навстречу. Ей хотелось побежать, но живот, страх боли и боязнь навредить ребенку сдерживали шаг. Эпиком обнял жену, та прижалась к нему.

— Как дела? — спросила она.

— Как дела? — спросил он.

Они произнесли эти слова одновременно, слив их в один общий вопрос. Оба рассмеялись.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался Эпиком.

— Хорошо, — сказала Филомела, и это было неправдой, потому что сегодня в низу живота дергало сильней, чем обычно.

— Хорошо, — повторил муж, и Филомеле показалось, что он чем-то озабочен.

— Что-то случилось?

— Да нет, ничего, — откликнулся Эпиком. — Война, везде война. Сегодня пришло известие, что раздоры охватили Сицилию.

Эпиком имел немалые интересы в Сиракузах и Леонтинах, и сицилийские события не могли его не тревожить.

— Ну и что! — с оттенком неприязненного пренебрежения воскликнула Филомела. Ей предстояло рожать, и какое дело ей было до далекой Сицилии.

— Рим, Карфаген, Эллада, Сирия, Египет, Иберия, а теперь еще и Сицилия. Такое впечатление, что весь мир погружается в пламень войн. Как бы война не дотянулась до нас.

— Но ведь мы не хотим воевать?!

Филомела покрепче обняла мужа, соединив свое плотное набитое чрево с его мягким большим животом. Эпиком усмехнулся, обдав жену привычным запахом лука.

— Война не спрашивает, хотим или нет, она имеет скверную привычку входить без стука.

Филомела не поняла этих слов, ей не было до них никакого дела. Мир, содрогаясь, агонизировал в пожаре всеобщей вражды, а юную жену купца Эпикома беспокоило лишь одно — близящееся рождение ребенка. И, если рассудить, это было правильно, ибо что есть вражда народов и амбиции государей в сравнении с великим таинством рождения жизни? Вздорная пыль, обращаемая временем в тлен, что смахивают мягкой метелочкой с ваз и картин.

— Ты хочешь есть? — спросила Филомела, она была заботливой супругой. Эпиком не успел ответить, как лицо его юной жены вдруг исказилось. Боль, потихоньку терзавшая нутро девушки все последние дни, вдруг расцвела ярким ослепляющим цветком. Она врезалась в чрево грубой зазубренной сталью, принявшейся медленно кромсать внутренности.

Филомела вскрикнула, застонала, а потом, не удержавшись, перешла на визг. Растерявшийся Эпиком с трудом удерживал норовящую осесть жену и беспомощно озирался по сторонам. Ему уже однажды довелось потерять супругу, и мысль, что и в этот раз в дом может войти беда, привела купца в полнейшее замешательство. Он хлопал ртом, не находя слов, чтобы позвать на помощь. Голос за него подавала Филомела, кричавшая так, что отовсюду стали сбегаться служанки и слуги.

Прибежала и бабушка Гермоксена, выносившая на своем веку троих детей. Она единственная была хоть сколько-то сведуща в этом деле. Гермоксена тут же услала одну из служанок за повивальной бабкой и приказала другой согреть воды. Эпиком при помощи пожилого раба перенес кричащую Филомелу в ее комнату, где девушку положили на ложе.

В доме поднялась суета, которая обыкновенно предшествует или великому счастью, или великому горю. Бестолково носились слуги, рабыня, посланная греть воду, споткнулась и расколола лутерий, расплескав эту самую воду по полу. Вскочив, она испуганно оглянулась на взиравшего на нее с раскрытым ртом хозяина. В другой раз глупой девке не избежать бы расплаты за неосторожность, но сейчас Эпиком был слишком растерян. Оценив его растерянность, как нежданную милость, рабыня метнулась обратно на кухню и в мгновение ока согрела новый таз воды.

К тому времени Филомела уже не кричала, а сипела. Боль стала невыносимой, она разрывала нутро на части, и в голове несчастной металась одна-единственная мысль: [Чтоб я еще раз согласилась рожать ребенка?! Чтоб я еще раз… ].

Новый приступ боли разорвал чрево роженицы, и та дернулась с такой силой, что непременно свалилась бы на пол, если б Гермоксена с неожиданной для столь тщедушного тела силой не удержала ее.

Наконец прибежала повивальная бабка, появившаяся как раз вовремя. Ребенок уже просился наружу, крепко толкая в низ живота своим вдруг сделавшимся необъятным тельцем. Повивальная бабка немедленно выпихнула из комнаты растерявшегося Эпикома и склонилась над роженицей. Филомела уже хрипела из последних сил, задыхаясь и с ужасом сознавая, что еще немного, и ее не станет; еще немного, и всему наступит конец. Еще немного…

Филомела вдруг ощутила облегчение, равного которому не испытывала ни разу в жизни. Боль вдруг ушла, не вся, оставив крохотный свой остаточек, но ушла, а в теле появилась невиданная легкость. Словно некий незримый дух забрал из тела всю тяжесть и наполнил его невесомой субстанцией, согревающей и нежной. Это было столь счастливое чувство, что Филомеле хотелось смеяться и плакать. Она со счастливыми слезами на глазах наблюдала за тем, как какая-то женщина копошится, склонившись над ее ногами. Потом женщина разогнулась и показала Филомеле комочек — красный, сморщенный, уродливый кусок мяса, вдруг заверещавший, захлебнувшийся плачем.

Счастливая от наполнившей тело легкости и ушедшей боли Филомела не сразу поняла, что это такое. Она лишь машинально подумала: почему дети, когда рождаются, плачут? неужели жизнь и впрямь столь скверна, что человек приходит в нее с плачем? И лишь потом до нее дошло, что этот орущий, чудовищно-некрасивый и в то же время прекрасный комочек — ее дитя, ее частица, подаренная миру. Филомела потянулась к ребенку. Повивальная бабка с улыбкой подала ей, предварительно обернув чистой тряпицей, дитя.

— Мальчик, — сказала она, и улыбка скривила бабкино лицо. Такая же улыбка сияла на лицах бабушки Гермоксены и рабыни, что в спешке разбила лутерий.

И Филомела ощутила любовь — великую, всепоглощающую. О, как в это радостное мгновение она любила всех: и этих женщин, и мужа, и наверняка тревожащегося за нее отца, и всех остальных, кого знала и с кем была не знакома. Всех — людей во многих странах, лежащих по ту сторону мира. Но более прочих она любила это маленькое, со страшненьким, как у ветхой старушки личиком, существо, самое дорогое для нее существо на свете. И несказанное, неохватное счастье поглотило душу Филомелы. Она закрыла глаза и прижала тонко пищащее существо к своей разбухшей от молока груди.

Она лежала так долго, почти не внимая раздающимся вокруг звукам. Она открыла глаза, лишь заслышав голос мужа. Эпиком стоял подле жены, переводя взгляд с нее на младенца. Рот у него был раскрыт, отчего Эпиком выглядел так смешно, что Филомела не выдержала и засмеялась. Боль ответила на этот смех, напомнив о себе, но напомнила так, тихонько, ради порядка. Уже было не больно, уже было не страшно. Было так хорошо, как никогда в жизни.

— Мальчик! — прошептала Филомела, указывая глазами на прильнувшее к ней существо.

— Я знаю! — так же, шепотом ответил муж. — Я так мечтал о нем. Я так люблю тебя!

— Я тоже люблю тебя, — откликнулась Филомела. — Как мы его назовем?

— Карнеад. Как моего отца. Если, конечно, ты не против.

— Нет, — ответила Филомела. — Карнеад — хорошее имя. Путь будет Карнеад.

Она чувствовала себя такой счастливой и умиротворенной, что готова была соглашаться со всем, что ей в эту минуту не предложили б. Она улыбалась, и Эпиком, глядя на нее, улыбался тоже.

— Ты родишь мне еще детей и, если среди них будет мальчик, мы назовем его, как твоего отца. И пусть он растит сильфий. — Филомела с улыбкой кивнула. Еще несколько мгновений назад она зарекалась рожать вновь, а сейчас ей хотелось иметь много детей. Ей хотелось вновь пройти через эту боль, чтобы испытать столь великое наслаждение: душевное и плотское. Ведь кто может быть счастлив женщины, дарящей миру новой жизни. Кто познал наслаждение выше того, чем пронесено через страшную боль. Филомела с той же улыбкой внимала новым словам, что выталкивали влажные от волнения губы мужа. — Он будет расти, а когда вырастет, станет торговцем или воином. Миру все больше нужны воины.

— Пусть лучше будет купцом, — прошептала в ответ Филомела. — Купцом…

Малыш Карнеад притих, словно прислушиваясь. Родители гадали о предначертанной ему судьбе, а малыш уже знал ее. Дети с рождения знают все линии своей судьбы, но, взрослея, нередко забывают их. Малыш тихонько улыбнулся, сморщив маленький ротик в гримасе, сочтенной за плач. Родители ошибались, ему суждено было стать мудрецом, одним из славнейших мудрецов, каких только знал мир…