Эпоха великих археологических открытий: как английские и французские дилетанты соревновались в раскопках ассирийских столиц, дворцов и рельефов

В прошлой лекции мы говорили о том, как Ассирия пала под натиском Мидии и Вавилона. Многие ассирийские города, включая последнюю столицу царства, Ниневию, оказались разграблены и сожжены, и жизнь там уже никогда не возобновилась. Руины этих городов постепенно осыпались и оползали, пока в конце концов не превратились в гигантские поросшие травой холмы – тели. Тели, какие бы богатства они ни таили внутри, снаружи выглядят очень непритязательно и мало чем выделяются на фоне окружающего ландшафта. В этом смысле Ассирия (да и вообще Месопотамия) не идет ни в какое сравнение с Египтом с его поражающими воображение (и, главное, прекрасно сохранившимися) примерами древней архитектуры. Поэтому неудивительно, что Ассирия и ее былая слава оказались так быстро забыты. В этом смысле очень показательно, что греческий историк и полководец Ксенофонт, проходя со своими солдатами через руины Кальху и Ниневии спустя всего 200 лет после того, как Ассирия исчезла с лица земли, уже не знал их древних имен – он называет их Ларисса и Меcпила и приписывает их строительство мидийцам, то есть тем, кто их, наоборот, разрушил.

До поры до времени память об Ассирии жила только в книгах – об ассирийских царях и их столице Ниневии можно было узнать из библейских рассказов и сообщений античных авторов. Именно этим и вдохновлялись первые европейцы, собиратели ближневосточных древностей, такие как Клаудиус Джеймс Рич.

В самом начале XIX века Рич был британским резидентом в Багдаде (так в документах определяется его род занятий). Он представлял на территории Османской империи интересы Британской Ост-Индской компании – это акционерное общество, которое с XVII века занималось торговлей с Индией, а заодно действовало в интересах британской короны. Его главной задачей было наладить связи с местными властями и транспортное сообщение между Османской империей и Индостаном.

Дело в том, что до постройки Суэцкого канала добраться с товарами из Бомбея в Лондон можно было по морскому пути. Дорога занимала минимум полгода, потому что приходилось огибать всю Африку. В такой ситуации англичане, конечно, стремились найти более короткий путь. Одна из возможностей, которую они рассматривали, – это доплывать до Персидского залива, затем как можно выше подниматься по Евфрату и далее по суше достигать Средиземного моря.

Поскольку большая часть пути должна была проходить по территории Османской империи, Рич много времени проводил в трех османских провинциях – Мосуле, Багдаде и Басре.

Историкам и археологам Рич прежде всего известен тем, что распознал руины Вавилона, но он также одним из первых собрал и опубликовал сведения об ассирийских телях в районе Мосула. Его книга «Рассказ о пребывании в Курдистане», опубликованная в 1836 году, уже после его смерти, включает самое раннее систематическое описание и подробную карту теля Куюнджик, который находится на противоположном от Мосула берегу Тигра. Рич был первым европейцем, который на основе арабских источников, библейских описаний и сообщений классических авторов пришел к выводу, что Куюнджик скрывает руины древней Ниневии. Ни о каких раскопках на этом этапе речь, конечно, не шла, но Ричу удалось заполучить некоторое количество клинописных текстов – какие-то он нашел при поверхностном осмотре Куюнджика прямо на земле, какие-то купил у местных жителей.

В результате в его руках оказалось первое значимое собрание клинописного материала, которое привлекло внимание просвещенных европейцев к экзотической письменности, хотя тогда еще никто не знал, как ее читать (клинопись дешифруют несколькими десятилетиями позже). Справедливости ради надо отметить, что самые первые тексты попали в Европу еще в XVII веке. Итальянский композитор и музыковед, а также любитель путешествий Пьетро Делла Валле привез домой несколько кирпичей с короткими клинописными надписями, но до поры до времени они оставались предметом изучения узкого круга специалистов, интересующихся эпиграфикой.

После смерти Рича его вдова передала коллекцию в Британский музей за более чем щедрое вознаграждение. Она получила 7500 фунтов – это примерно полмиллиона фунтов на современные деньги, и эта сумма не должна нас удивлять, потому что аналога этим вещам не было больше ни в одном музее мира. Позднее, в середине XIX века, в книге «Ниневия и то, что от нее осталось» сэр Генри Остин Лейард, с чьим именем связаны самые громкие находки на территории древних Ниневии и Кальху, писал про эту коллекцию так: «Витрина, площадью едва ли не в три квадратных фута [чуть больше листа формата А2] вмещала все, что осталось не только от великой Ниневии, но и от самого Вавилона!»

Личная коллекция Рича, пусть и совсем небольшая, стала основой коллекции месопотамских древностей Британского музея, которая всего за одно десятилетие – с 1840 по 1850 год – стала самой крупной и наиболее репрезентативной коллекцией ассирийского искусства в мире.

Это десятилетие можно без преувеличения назвать эпохой великих археологических открытий, но в той же мере его можно было бы назвать эпохой великого противостояния колониальных империй, Британской и Французской, причем в одной из самых неожиданных сфер – в деле формирования музейных коллекций ближневосточных древностей.

Первыми к решительным действиям перешли французы, и книга Рича с описанием Куюнджика сыграла в этом не последнюю роль. В начале 1840-х годов ее прочел французский ученый Жюль Моль (на самом деле он был немцем, Юлиусом фон Молем, и связал свою судьбу и научную карьеру с Францией). Под впечатлением от книги он уговорил французские власти создать специальную должность – должность французского консула в Мосуле – и назначить на нее Поля Эмиля Ботта. Ботта, как и Моль, не родился во Франции. Он был сыном итальянского историка Карло Ботта и при рождении носил имя Паоло-Эмилио (как мы видим, со стороны Франции команда подбирается интернациональная). К моменту своего назначения Ботта уже был вполне сложившимся ученым и опытным путешественником: он успел защитить докторскую диссертацию, сходить в кругосветное путешествие, пожить в Египте и поездить по Аравийскому полуострову. Известно, что в 1831 году он познакомился в Каире с Бенджамином Дизраэли, и существует мнение, что тот вывел его под именем французского путешественника Мариньи в своем романе «Контарини Флемминг».

Ботта начал с того же Куюнджика, то есть древней Ниневии, став таким образом первым человеком, который взялся за систематические археологические раскопки ассирийского городища. Правда, археологией это по-прежнему можно назвать только очень условно: главная цель – извлечь из земли как можно больше вещей, остальное почти не имело значения. Поэтому воссоздать археологический контекст по записям, которые вел Ботта и другие раскопщики-первопроходцы, бывает исключительно трудно, а часто и невозможно. Когда Ботта приступил к работам, Куюнджик представлял собой поросший травой тель, небольшую часть которого занимала деревня. Место для раскопок было выбрано наудачу, а удача Ботта сначала подводила – работники из числа местных жителей, которых нанял Ботта, раз за разом возвращались с пустыми руками. Ботта уже почти решил оставить эту затею, как вдруг к нему пришли жители деревни, которая находилась в 20 километрах от Куюнджика (это место называлось Хорсабад). Они прослышали, что европеец из Мосула ищет древности. Один из этих людей заявил, что нашел чуть ли не у себя во дворе резные каменные плиты – и это в полной мере подтвердилось, когда Ботта стал там копать. За одной плитой следовала другая, потом обнаружились монументальные скульптуры, и стало понятно, что руины в Хорсабаде – нечто совершенно беспрецедентное. Сам Ботта думал, что открыл Ниневию (книга, которую он опубликовал по результатам своих раскопок, так и называлась – «Памятники Ниневии, раскопанные и описанные Ботта»). Но теперь мы знаем, что раскапывал он Дур-Шаррукин – другую ассирийскую столицу, построенную Саргоном II и оставленную вскоре после его смерти.

За два года (1843-й и 1844-й) Ботта обнаружил дворец, полный рельефов, скульптуры крылатых быков, надписи, высеченные на камне, и многое другое. Часть этих находок были доставлена в Париж, и уже в 1847 году в Лувре открылась первая в мире выставка ассирийской монументальной скульптуры. Один – ноль в пользу Франции. Вместе с Ботта работал Эжен Фланден, художник, у которого была репутация блестящего рисовальщика древних руин (особенно известны были его зарисовки Персеполя). Решение привлечь его к работам в Дур-Шаррукине оказалось очень дальновидным: рисунки Фландена, которые Ботта включил в свой четырехтомник, сохранили для нас внешний облик рельефов, которые впоследствии оказались в значительной мере утрачены.

Ботта, разумеется, не мог вывезти все, что успел раскопать. Монументальные скульптуры и ортостаты были очень тяжелые, вес одной плиты мог достигать 12 тонн, а реки рядом с Хорсабадом не было – нужно было придумывать, как преодолеть с этим грузом 25 километров до Мосула по земле. В итоге для перевозки построили специальные огромные телеги, однако некоторые вещи все же оказались слишком тяжелыми. Поэтому, например, самые крупные статуи крылатых быков пришлось распилить на части. Ботта отработал эту технологию, и потом так стали делать и при перевозке вещей с других ассирийских городищ. Более того, англичане позже придумали пилить ортостаты и забирать только ту часть, которая была покрыта рисунками, а часть с текстом оставлять на месте – клинопись же пока все равно никто не мог читать. Транспортировка из Мосула была уже проще: вещи в деревянных ящиках грузили на специальные плоты, которые назывались келеки. Они были большие, квадратные, и у них под днищем крепились надутые воздухом кожаные бурдюки (это очень старый способ – по изображениям на рельефах мы знаем, что древние ассирийцы и сами пользовались такими плотами). Келеки плыли вниз по Тигру до Басры (Басра – это порт в Персидском заливе), а там их грузили на корабль, который должен быть доставить их во французский Гавр. Суэцкий канал будет открыт только в 1869 году, так что из залива корабль с нашими рельефами плыл на Запад по старой морской дороге, огибая Африку. Именно поэтому, хотя Ботта отправил вещи в 1845 году, выставка в Лувре смогла открыться только через два года.

Легко себе представить, как много опасностей поджидало груз на каждом этапе этого долгого пути. И действительно, одно масштабное происшествие привело к потере огромного числа ассирийских (и не только ассирийских) древностей. Этот инцидент, известный как Курнская катастрофа, произошел у города аль-Курна, в месте, где Тигр и Евфрат сливаются в единое русло. Дело было в 1855 году. В багдадской провинции Османской империи в это время было неспокойно, поскольку там обострилось противостояние между конфедерацией местных племен и османской администрацией. Несмотря на политическую нестабильность, новые археологические находки – теперь уже не только из Хорсабада, но также из Куюнджика и Вавилона, где археологическая жизнь к этому моменту значительно активизировалась, – все же было нужно доставить в Европу. Французские раскопки ассирийских городищ тогда контролировал уже не Ботта, а Виктор Плас, который сменил Ботта на посту французского консула в Мосуле.

Итак, на келеках в сторону Басры отправили около 200 ящиков с находками. Среди них были рельефы со сценами битв между Ассирией и Урарту, скульптуры, предметы из слоновой кости, бронзы, золота и серебра. Проблемы начались уже в районе Багдада, поскольку местные племена были настроены крайне агрессивно. Какое-то время от них удавалось отбиваться, но когда плоты достигли Курны, они были обстреляны и затоплены, а вместе с ними погиб и груз. Из 200 ящиков уцелело около 20, остальное так и лежит на дне. В 1970-х годах была попытка поднять ящики, но ничего не вышло.

После этой неудачи французы больше не копали ассирийские города, тем более что в том же 1855 году Плас уехал из Мосула, чтобы представлять французские интересы в Молдавии. Правда, это совсем не значит, что археологическое присутствие Франции в регионе закончилось. Позднее они сделали выдающиеся открытия как на юге современного Ирака, так и на территории современной Сирии. Так, например, на городище Телло (это древний Гирсу) французы первыми обнаружили тексты на шумерском языке, относящиеся к III тысячелетию до нашей эры, то есть вообще открыли миру шумерскую культуру. А в 1930-е годы они начали раскопки на месте древнего города Мари в среднем течении Евфрата. Тексты, которые там обнаружили, а это тысячи табличек, произвели революцию в изучении вавилонского диалекта аккадского языка в том его изводе, который существовал в эпоху знаменитого царя Хаммурапи.

Но в том, что касается исследований Ассирии, инициатива полностью перешла в руки англичан. Английские раскопки оказались невероятно успешными во многом благодаря Генри Остину Лейарду. Лейард происходил из богатой викторианской семьи. Его отец служил в британской администрации Цейлона, но сам Лейард родился в Париже. Когда перед ним встал вопрос о том, чем заниматься в жизни, он решил пойти по стопам отца и поехал на Цейлон (нынешнюю Шри-Ланку). До Цейлона он добирался по суше, чтобы поближе изучить восточную жизнь и нравы. В 1839 году он выезжает из Лондона, но, доехав до Персии, отправился в путешествие с бахтиарами, кочевым иранским племенем, и как-то раздумал ехать на Шри-Ланку. Вместо этого Лейард в 1842 году едет в Константинополь. За время странствий он заинтересовался историей региона – даже специально заезжал в Мосул, чтобы познакомиться с Ботта и посмотреть, как идут раскопки на Куюнджике. В Константинополе Лейард познакомился с послом Великобритании в Османской империи Стратфордом Каннингом, который будет впоследствии поддерживать и финансировать его раскопки.

К 1845 году раскопки Ботта уже были в целом завершены, и Лейард решил начать свои. Ему так не терпелось приступить к действиям, что он даже не стал получать официальное разрешение на раскопки у османских властей (его нужно было долго ждать). Он придумал легенду, что едет на охоту. Лейард, как и Ботта, искал Ниневию, но начал он не с Куюнджика, где, как он знал, Ботта не очень повезло, а с другого теля, который находился к югу от Мосула, на восточном берегу Тигра. Тель этот назывался Нимруд, и буквально первый удар лопаты открыл верх одного из ортостатов. Сам Лейард описывает это так:

Авад [рабочий] подвел меня к куску алебастра, торчавшему из-под земли. Мы не могли вытащить его, а когда принялись рыть дальше, оказалось, что это верхняя часть большой плиты. Я приказал, чтобы все рабочие копали там, и вскоре они обнаружили вторую плиту, соединенную с первой. Продолжая копать вдоль той же линии, мы нашли третью плиту и в ходе утренних работ откопали еще десять, все вместе они составляли квадрат… Стало ясно, что обнаружена комната…

Это отрывок из книги Лейарда «Ниневия и то, что от нее осталось», которую он по результатам раскопок опубликовал в 1849 году. Но, как мы теперь знаем, Лейард тоже ошибался. Он раскапывал совсем не Ниневию, а дворец Ашшурнацирапала II в Кальху, хотя знать этого он, конечно, не мог, поскольку клинопись была не дешифрована. Забавное совпадение, но Ботта начал публиковать свой отчет о раскопках в том же году, и этот отчет, как мы помним, назывался «Памятники Ниневии». То есть в один год вышли две книги, рассказывающие о том, что Ниневия найдена, хотя на деле одна была про Дур-Шаррукин, а вторая – про Кальху.

Как бы то ни было, раскопки Лейарда в Нимруде оказались невероятно успешными (если измерять успех количеством находок). Главной задачей было найти как можно больше рельефов, и Лейард обычно поступал так: поскольку пол во дворце был либо вымощен обожженным кирпичом, либо выложен каменными плитами, копали до этого уровня, а потом рыли туннели вбок, чтобы найти стены, а затем следовали вдоль них. Сами помещения при этом нормально не раскапывали и не описывали. Еще одна цитата из Лейарда (из его книги «Открытия на руинах Ниневии и Вавилона»):

Подземные ходы были узкими, и при необходимости их подпирали либо деревянными балками, либо оставляя земляные колонны, как в шахтах. Вдоль стен располагались памятники древнего искусства… и буйный араб, и отважный несторианин блуждали по их хитросплетениям или работали в их темных уголках. Эти длинные, тускло освещенные галереи были необычайно живописны.

Благодаря своим находкам (и в не меньшей степени умению их увлекательно описать) Лейард приобрел широкую известность – все его книги, включая самую первую, стали бестселлерами. Благодаря этому Британский музей был готов щедро финансировать его дальнейшие раскопки, и в 1849 году Лейард начал работу на Куюнджике (то есть наконец-то собственно в Ниневии). Там ему повезло больше, чем его французскому сопернику: он тут же обнаружил дворец Синаххериба. Вот как Лейард об этом пишет в книге «Ниневия и Вавилон»:

В этом грандиозном здании я раскопал не менее 71 зала, комнат, проходов. Их стены почти всегда были покрыты алебастровыми плитами со сценами войн, триумфов, великих деяний царя Ассирии. По самым приблизительным подсчетам, из-под земли было освобождено 9880 футов, или две мили [примерно 3 километра], барельефов.

На раскопки Куюнджика Британский музей направил вместе с Лейардом несколько художников, самым значимым из которых был Фредерик Чарльз Купер. Его рисунки (прорисовки рельефов, акварели со сценами раскопок) теперь находятся в качестве самостоятельных экспонатов в Британском музее и в Музее Виктории и Альберта и служат ценным источником для реконструкции оригинального плана ассирийских дворцов, поскольку, как и в случае с Дур-Шаррукином, многие из рельефов были оставлены на раскопе и погибли.

Лейард проявил себя как блестящий организатор и человек с выдающимися дипломатическими способностями. Он умело обходил проблемы, которые создавала местная администрация, и быстро разрешал противоречия, которые постоянно возникали в довольно пестрой команде рабочих, занятых на раскопе (среди них были арабы и курды, в большинстве своем мусульмане, но были и христиане несторианского толка). Один из них – Ормузд Рассам – стал впоследствии правой рукой Лейарда и сам возглавил раскопки в 1851 году, когда Лейард оставил археологию и ушел в политику.

Рассам прекрасно говорил по-английски, имел европейское образование, а главное, был очень амбициозен. После отъезда Лейарда встал вопрос о том, что было бы справедливо разделить Куюнджик на французскую и английскую зоны с эксклюзивными правами на находки (в конце концов, именно Ботта первый занялся этим телем). За французскую часть в тот момент отвечал Плас, но он не мог приступить к раскопкам из-за недостатка финансирования. За английскую часть отвечал Рассам, который не мог смириться с тем, как разделили тель, поскольку считал, что французам досталось лучшее. Поэтому он решил тайно провести археологическую разведку на французском участке и в одну из ночей отправил туда группу доверенных работников с картой, на которой отметил три точки, где они должны были копать. Дальше как в сказке: две первые ночи работники возвращались с пустыми руками, а на третью Рассам пошел с ними и, конечно же, нашел ортостат, но не простой, а совершенно выдающийся. В своей книге «Ашшур и земля Нимрода» он потом напишет об этом так:

Мой инстинкт меня не обманул; одна из групп работников после трех-четырех часов тяжелого труда была вознаграждена грандиозной находкой – прекрасным барельефом в идеальной сохранности, на котором был изображен царь в колеснице (как мы потом узнали, Ашшурбанапал), собирающийся на охоту, и его слуги, подающие ему необходимое охотничье оружие.

Это был один из знаменитых рельефов со сценами львиной охоты из дворца последнего великого царя Ассирии Ашшурбанапала, которые в художественном смысле считаются вершиной жанра (на копии некоторых можно посмотреть в Пушкинском музее). Французам, в отличие от англичан, больше не суждено было возобновить раскопки в Ниневии: в 1853 году началась Крымская война – Турции, Англии и Франции стало не до этого. Плас туда так и не вернулся, а Рассам отбыл в Англию, успев перед этим найти, возможно, самое грандиозное из того, что можно было найти, – библиотеку Ашшурбанапала. Он, конечно, не смог откопать ее до конца (в ней порядка 30 000 табличек), но начало было положено.

Так завершилась эпоха великих археологических открытий древних ассирийских памятников. Раскопки на территории древней Ассирии возобновились уже только в XX веке. При первой возможности англичане возобновили работы в Ниневии, а с 1950-х там стали копать и иракские археологи при помощи европейских и американских коллег. После Первой мировой войны, в 1920-е, в Хорсабаде начал раскопки чикагский Восточный институт, а после Второй, в 1940-е, англичане продолжили копать в Кальху. Раскопками руководил выдающийся археолог Макс Маллован, более известный широкой публике как муж Агаты Кристи. Агата Кристи, кстати, не раз бывала на раскопках и помогала мужу в работе, так что детали для своих ближневосточных романов она получала из первых рук. Маллован работал в Кальху до начала 1960-х, и с тех пор раскопками руководили иракские ученые, хотя часто в сотрудничестве с европейцами. Последняя громкая находка была сделана в 1980-х годах в Кальху. Иракские археологи обнаружили под дворцом Ашшурнацирапала II четыре запечатанных склепа, в которых были похоронены ассирийские царицы. Во всех захоронениях обнаружен богатый погребальный инвентарь – украшения из золота и полудрагоценных камней, предметы женского туалета (всякие зеркала и косметика), разнообразная утварь и многое другое. Фотографии находок, которые сейчас хранятся в Иракском музее в Багдаде, были опубликованы в 2016 году, и по ним видно, что все предметы сделаны с исключительным мастерством.

Но все-таки наиболее значимые открытия в области ассирийского искусства и археологии были сделаны в короткий промежуток между 1842 и 1855 годом. Лишь немногие современные находки на территории, где в древности располагалась Ассирия, могут соперничать по своим масштабам и значению с теми, которые были сделаны в первые 13 лет изучения Ассирии. Работая в суровых условиях и располагая скудными средствами, группа дилетантов, живших в эпоху, когда археология еще не родилась, смогла открыть человечеству культуру имперской Ассирии.