До рассвета дворец притворялся безопасным.

Серый час между тьмой и первой стражей делал его похожим на старую больницу перед утренним обходом: ещё тихо, пахнет холодом, но где-то уже просыпается человек, который сейчас всё испортит.

Этим человеком, судя по расписанию, снова была я.

Оружейный зал выделил мне угол под лабораторию. Громко сказано: стол, три мерки, нож и ящик под «опасные вещества», на котором Гелвин собственноручно поставил гвардейскую печать.

Очень мило. Дома для этого потребовались бы комиссия, две печати и сотрудник, который всё равно потеряет ключ. Здесь хватило молчаливого капитана и императора с плохим анализом.

Я нагрела воск над лампой и подписала лоскуты ткани: «северный колодец», «кухонная вода», «контроль». В нормальном мире я бы три дня ждала результата, пока пациент пишет жалобу на имя главврача; здесь санэпидрежим империи держался на воске, чужих нервах и моём упрямстве.

Мира пришла без стука. На этот раз без ромашки — в простом коричневом платье, с низко повязанным платком и лицом человека, который всё для себя решил и просто ждёт, когда остальные догонят.

— Северный колодец, — сказала она. — Сейчас. Пока кухня не поднялась.

— Далеко?

— Достаточно.

Замечательный ответ. В нём, как в плохом направлении на консультацию, отсутствовало всё полезное.

Я подхватила сумку с мерками, тетрадь и фонарь. У двери ждали двое гвардейцев Гелвина — широкоплечие, невозмутимые, с такими лицами, будто визит иномирной женщины к колодцу до рассвета теперь считался нормальной государственной деятельностью.

Дворец просыпался неохотно: где-то глухо хлопнула дверь, звякнуло ведро, из кухни потянуло кислым тестом, золой и первой водой. Ни фрейлин, ни советников — только камень, холод и редкие факелы в нишах. Мира шла впереди быстро и бесшумно, точно зная, где скрипит половица, а где стражник смотрит в другую сторону.

— Северный колодец закрыт? — спросила я вполголоса.

— С тех пор как умер Корвин.

Голос дрогнул лишь раз. Я не обернулась: к этому вернёмся, если у нас будет роскошь пережить утро.

— Почему закрыли?

— Сказали, вода стала тяжёлой. После неё болели руки — у прачек, у поварят. У одной девочки пошла сыпь.

Я замерла на полушаге, но тут же пошла дальше.

Тяжёлая вода.

Не в физическом смысле, конечно, — хотя здешний мир вполне мог предъявить мне и проклятый ледник, и диагноз от бабки-знахарки, который почему-то окажется точнее вердикта Гильдии.

— И никто не проверял?

— Проверяли. Кезран сказал, что это от сырости.

Ну конечно. Сырость — универсальный диагноз для всего, что лекарю лень объяснять.

Мы вышли во внутренний двор Северного крыла — маленький, квадратный, зажатый между глухими стенами. Ни статуй, ни гербов, только серый камень, мокрый от тумана, и чёрный круг колодца у дальней стены.

Его никто не охранял. И это было первым, что казалось неправильным: после всего, что творилось вокруг тела императора, неохраняемый источник воды выглядел оставленным без присмотра намеренно.

Я опустила сумку на бортик. Один гвардеец скользнул проверять углы, второй перекрыл проход.

Крышка колодца была сдвинута. На палец.

Мира заметила это первой и молча уставилась на щель.

Обернув руку тканью, я приподняла тяжёлое дерево. Из темноты пахнуло холодной водой, мокрым камнем и чем-то ещё — слабым, сладковатым, масляным. Я узнала этот запах: фиксатор, тот самый, что шёл в бальзаме Кезрана под маской валерианы.

— Свет.

Мира подняла фонарь.

Вода внизу казалась чёрным зеркалом — слишком неподвижным для колодца, которым хоть иногда пользуются.

Я опустила мерку на шнуре, набрала первую пробу и запечатала воском, вторую взяла с самой поверхности, едва касаясь. Масляная плёнка проявилась почти сразу: тонкая, упрямая, с радужным блеском в сером предрассветном свете.

Я повернула стекло к Мире.

— Видишь?

Она кивнула, не отрывая взгляда от флакона.

— Корвин так же смотрел. Перед тем как его забрали из Покоев.

Внутри всё стянуло холодом злости.

— Он брал отсюда воду?

— Да. Сказал, что она чужая.

В этом слове было больше страха, чем смысла. Но мне хватило.

Я подцепила ножом с внутреннего края бортика крошечный белый скол. На вид — крошка известняка, на ощупь ледяной, будто сам воздух вокруг лезвия стал жёстче.

— Это что?

Мира отступила на полшага.

— Не трогайте руками. Такие камни приносят с границы. С той, где вода замерзает без зимы. Во дворце их не бывает. Никогда.

Очень информативно. Примерно как медицинское «болит там, где внутри».

Я завернула скол в ткань и убрала в отдельный флакон. Стекло тут же запотело изнутри.

— Корвин знал, что это?

— Говорил: не грей и не нюхай близко. И что вода может помнить руку.

Вот это уже было совсем не по моей специальности — хотя после недели в Иртании моя квалификация стремительно расширилась от урологии до судебной магической гидрологии.

Я убрала флакон в сумку.

— Нам нужен Реан.

Мира не ответила. Молчание затянулось.

— Что?

Она смотрела не на меня — на колодец.

— Его нашли ночью. На лестнице у южных кладовых.

— Живой?

Мира покачала головой.

Я закрыла глаза. Жалости не было — только глухая, беспомощная ярость. Реан без фамилии, полгода у колодца императора, один день в моём чёрном списке — и всё.

Ключевой свидетель ликвидирован до первого допроса. Какая исполнительность.

И ведь это я их поторопила: вчера на Комиссии я при всём дворе загнала Кезрана в угол — а загнанные не ждут. Реан был жив, пока я не одержала свою красивую победу.

Его сломанная шея — часть счёта за неё.

— Как он погиб?

— Упал, говорят.

Ну конечно. Люди в таких делах обожают падать: с лошадей, с балконов, с лестниц. И чаще всего — с официальной версии событий.

— Кто видел тело?

— Гелвин и двое его людей.

Хорошо. Значит, труп не сразу попал к тем, кто умеет маскировать убийства под несчастные случаи.

— Шея? — спросила я.

Мира резко вскинула голову.

— Откуда вы знаете?

— Предполагаю.

Она кивнула.

— Сломана.

Чисто, быстро, без драки, шума и яда.

Убрали возможный канал улик.

— Значит, Реан носил не просто воду, — сказала я. — Он носил то, что держало эту дрянь в воде. Или камни. Или знал, кто их приносит.

— Его никто не записывал.

— Поэтому его и выбрали.

Я опустила крышку колодца.

— Уходим. Колодец опечатать гвардейской печатью. Здесь — люди Гелвина.

Никакой кухни, никакой Гильдии, никакой Канцелярии.

Назад мы возвращались почти бегом. На повороте у служебной лестницы Мира вдруг остановилась и обернулась.

— Вы скажете ему? Иртану?

— Скажу.

— Всё?

Я посмотрела ей в глаза.

— Всё, что касается пациента.

Она шумно выдохнула — так выдыхают люди, которые сами принесли дурную весть, но до последнего боятся услышать её вслух.

— А Корвин?

Играть в непонимание смысла не имело.

— Пока не всё.

— Почему?

— Потому что если я вывалю на Иртана всё сразу — яд, колодец, чужую магию, Реана, Корвина и твои личные причины помогать мне, — он не станет лучше лечиться. Он станет императором, который начнёт жечь дворец изнутри. А мне сейчас нужен пациент, который дышит и слушает команды.

Мира смотрела на меня долго, не мигая.

— Вы боитесь его?

— Конечно, — ответила я спокойно, без героизма: героизм плохо совместим с диагностикой, мешает видеть реальные риски. — Но сильнее я боюсь, что он сорвётся раньше, чем мы поймём, куда ведёт вода.

Мира едва заметно кивнула и пошла дальше.

А ведь он тоже просил не спрашивать — про письмо, про мелкий почерк, который не для указов.

Я не спрашивала. И теперь сама держала от него половину правды и называла это тем же словом, что и он: защитой.

В этом доме мы оба обрастали тайнами друг от друга — и оба думали, что бережём.

В личные покои Иртана нас провёл Гелвин. Он уже знал про Реана — я поняла это по абсолютно каменному лицу. У хороших силовиков так бывает, когда информация уже обработана, разложена по полкам и ждёт только приказа, кого ломать первым.

Иртан стоял у стола без камзола, в тёмной рубашке с закатанными рукавами. Перед ним — вода, чистая чаша, моя вчерашняя тетрадь и список кухни. Вид невыспавшийся — плохой знак.

— Северный колодец, — сказала я вместо приветствия и выставила на стол три флакона: с водой, с поверхностной плёнкой и с белым холодным сколом.

Иртан скользнул по ним взглядом.

— Докладывай.

Никаких «почему без разрешения» и «кто позволил». Сразу к сути. Пациент демонстрирует готовность к сотрудничеству.

— В воде тот же фиксатор, что в бальзаме Кезрана. На поверхности — масляная плёнка. С внутреннего бортика снят белый холодный камень, предположительно приграничный: во дворце таких быть не должно. Корвин перед смертью проверял этот же колодец. Реан найден мёртвым ночью — шея сломана, официальная версия «упал».

На слове «упал» лицо Иртана окаменело, а зрачок опасно вытянулся в вертикальную нить. Флакон с камнем на столе тихо щёлкнул, и воск на пробке дал тонкую трещину.

— Не трогать, — сказала я резко.

Иртан остановился. Не сразу. Но остановился.

Воздух вокруг него уже шёл сухой волной, пахло раскалённым камнем и близкой грозой. Дай он сейчас волю пламени или голосу — мы получим не расследование, а пожарную тревогу в масштабах империи.

— Сядьте.

Гелвин едва заметно повернул голову. Мира у двери затаила дыхание.

Иртан медленно поднял глаза.

— Анна.

— Сядьте, Ваше Величество. Правую руку на стол. Сейчас не тронный зал, а осмотр.

Три секунды он изучал моё лицо. Потом сел — сам, без повторного приказа.

Я взяла его запястье. Пульс частый, жар поднялся, но в лихорадку не перешёл; дыхание он удерживал.

— Вдох длиннее.

Он сделал.

— Медленнее.

Сделал.

— Ещё раз.

Сделал.

Под моими пальцами драконий пульс выравнивался — медленно, тяжело, неохотно подчиняясь не приказу, а мне. Я держала его запястье и чувствовала, как огромное, опасное, нечеловеческое существо складывает крылья просто потому, что я попросила его дышать.

Это всё ещё называется осмотром, — напомнила я себе.

Но его рука под моей не спешила становиться «осмотром».

И моя — тоже.

— Реан, — сказал Иртан низко.

— Уже не даст показаний.

Он перевёл взгляд на Гелвина.

— Что известно?

— Шея сломана. Следов борьбы нет. Тело переместили до моего прибытия. Двое кухонных утверждают, что нашли его у лестницы.

— Утверждают, — повторил Иртан.

— Да, Ваше Величество.

— Найти тех, кто видел его живым последним.

— Уже ищут.

Иртан посмотрел на флакон с камнем.

— Значит, они уже внутри.

Сказал тихо — как человек, который наконец получил подтверждение старому страху.

— Да, — ответила я. — Но пока мы не знаем, кто «они». У нас есть колодец, вода, мёртвый Реан, приграничный скол и след фиксатора. Это не приговор. Это направление.

— Куда?

— К тому, кто приносил холод в воду. Я не маг, Ваше Величество, я врач. Но камень ледяной, вода пахнет фиксатором, а Мира говорит, что такие вещи приходят с границы. Значит, кто-то использует внешний компонент — чтобы удерживать состав в воде или маскировать его.

— И Корвин это понял.

— Похоже.

На имени Корвина в комнате стало тяжелее. Мира не шелохнулась. Иртан заметил — но ничего не сказал. Правильно. Не сейчас.

— Колодец запечатан? — спросил он.

— Гвардейской печатью. Люди Гелвина на месте. Кухню, Гильдию и Канцелярию не подпускать.

— Гелвин, подтвердить приказ письменно.

— Будет сделано.

Я наконец отпустила его руку. Он не сорвался, не укрылся за титулом, не превратил осмотр в поле боя — дал мне остановить дракона, пока тот ещё оставался человеком.

И вот это, если честно, пугало меня больше любого яда.

Не сам дракон — а то, как легко он мне его доверил.

Гелвин негромко кашлянул у двери — сигнал.

Мира держала в руках сложенный лист плотной серой бумаги, перевязанный серебристым шнуром.

Скверная неделя для изящной канцелярии. Все красивые письма в этом мире почему-то хотели меня убить, скомпрометировать или вытащить на неприятный разговор.

— Это доставили в ваши покои, — сказала Мира.

Почерк ровный, тонкий, женский.

«Госпожа Анна. После вчерашнего недоразумения я хотела бы поговорить с вами без свидетелей и без протокола. Чайная Малого сада. Полдень. Эльвира тер-Кассан».

После мёртвого Реана, приграничного камня и публичного поклона, который оказался острее дворцовых кинжалов.

Очень своевременный чай.

Иртан протянул руку, и я отдала ему записку. Он пробежал её глазами. На этот раз обошлось без чешуи, даже зрачок остался человеческим.

И это было хуже.

— Нет, — сказал он.

— Да.

— Анна.

— Ваше Величество, если она зовёт меня сразу после Комиссии и колодца — это не чаепитие. Это следующий ход.

— Поэтому ты не пойдёшь.

— Поэтому я пойду подготовленной.

Он медленно опустил лист на стол.

— Она опасна.

— В этом дворце безопасна только мерная чаша. И то лишь потому, что её пока никто не оценил стратегически.

Гелвин отвернулся к двери — кажется, чтобы не улыбнуться. Иртан не улыбнулся.

— Я пришлю людей.

— Тогда разговор уже не будет без свидетелей, и она выдаст парадную версию. Мне нужен настоящий текст.

— Ты не пойдёшь одна.

— Разумеется. Я пойду с пробиркой.

Пауза. Мира на секунду прикрыла глаза. Гелвин посмотрел в пол. А Иртан смотрел на меня так, будто выбирал между прямым запретом и очень сильным желанием завернуть меня в охранный пергамент с печатью «не трогать».

И это было страшнее любого его рыка.

Грозный дракон, который сжёг бы за меня полдвора, сейчас не мог сделать ровным счётом ничего — только смотреть, как я сама иду в чужую ловушку.

И, кажется, впервые за долгое время боялся не за корону.

За меня.

— Это не шутка, — сказал он тихо.

— Я знаю.

Если Кезран сообразил, что в моей тетради карандашом обведён не только покойный Реан, но и Сальвин, Вирлан и он сам, — следующим телом на лестнице у южных кладовых могла стать я.

Иртан понимал это слишком хорошо — потому и спорил, вместо того чтобы просто отдать приказ.

Чужая магия в колодце. Мёртвый водонос. След фиксатора в воде. Эльвира, которая сначала строит себе алиби перед двором, а теперь зовёт меня на разговор без свидетелей.

Следующий ход был личным.

Я взяла чистый флакон, на ощупь проверила плотность пробки и опустила его в карман.

— Иду, — сказала я. — С пробиркой.