В бывшей инвентарной кладовой, зажатой между вентиляционной шахтой и сплошной стеной коридора, густо пахло свежемолотым зерном.

Анна Смирнова переступила порог, плотно прикрыв за собой скрипучую дверь, и шумно выдохнула. С улицы она принесла запах мартовского ветра и сырости. Стянув кожаные перчатки, бросила их на подоконник, а поверх положила толстый редакционный блокнот.

Люба сидела возле стола. Зажав между коленями массивную ручную мельницу, она методично крутила ручку. Зёрна с сухим хрустом перемалывались внутри механизма.

Наташа стояла у окна, прислонившись плечом к холодному стеклу, и смотрела на банку с побелевшим от накипи кипятильником.

— Привет! Я сегодня утром прямо с поезда, — сказала Анна, расстёгивая воротник пальто. — Зашла в редакцию, думала, дадут хотя бы кофе выпить за возвращение. Дали ровно десять минут на рассказы о командировке. На одиннадцатой минуте положили передо мной пустую папку и сказали: раз уж ты знаешь этих людей в институте, иди и выясни, правда ли у них теперь машина стала цветной.

Люба перестала крутить ручку мельницы. Хруст оборвался.

— Правда, — ответила она, сдувая кофейную пыль с пальцев. — Только если в твоей статье появится слово «чудо», я лично пролью тебе кипяток на чистовую рукопись.

— Не появится, — Анна мягко улыбнулась, присаживаясь на край столешницы. — Чудо — это когда никто не понимает, почему оно работает. У вас обычно наоборот: все понимают слишком много, а потом не могут объяснить нормальными человеческими словами.

Наташа щёлкнула тумблером на стене и включила кипятильник. Вода в банке почти сразу начала тихо шипеть, покрываясь мелкими пузырьками.

— Тогда начинай с главного, Аня, — произнесла Наташа, глядя на закипающую воду. — Цвет у нас сделан не ради красоты. Это не открытка.

Анна потянулась за блокнотом и достала карандаш.

— Вот это уже очень плохое начало. Если первая фраза звучит как техническое оправдание, читатель сразу решит, что вы сами стесняетесь этого цвета. Будто вас поймали за раскрашиванием обоев в рабочее время.

Люба выдвинула деревянный ящичек из мельницы, до краёв наполненный тёмным порошком, и принялась аккуратно пересыпать его в два гранёных стакана и одну фаянсовую кружку.

— А ты как напишешь? — спросила она.

— Пока не знаю. Поэтому и пришла к вам до разговора с начальством. Мне нужен не отчёт о проделанной работе, а живой смысл. Что человек сможет сделать такого, чего не мог раньше?

Вода в банке забурлила, выплёвывая крупные капли на стол. Наташа выдернула вилку из розетки, обхватила горячее стекло сложенной газетой и начала разливать кипяток по стаканам. Густая кофейная шапка мгновенно поднялась до самых краёв.

Дверь кладовой приоткрылась. На пороге появился Липатов с серой папкой под мышкой. Он не стал протискиваться внутрь, остановившись на границе коридора.

— Если ищешь, что человек сможет сделать, начни с писем, — сказал он. — После публикаций в журнале «Радио» нам писали не с просьбой объяснить, что такое электронно-вычислительная машина. Нам писали: «почему у меня на таком-то адресе памяти выходит не тот знак». Это совершенно другой читатель.

Анна быстро подняла глаза, не переставая крутить карандаш в пальцах.

— Вот. Это уже хорошая мысль. Люди начали разбираться в логике ЭВМ на её же уровне.

Наташа покачала головой, аккуратно помешивая кофе в стакане длинной ложечкой.

— Только не пиши слишком красиво. Половина этих писем заканчивалась тем, что кто-то на кухне перепутал провод, адрес порта или полярность питания.

— Тем лучше, — возразила Анна, делая короткую пометку на полях блокнота. — Значит, читатель настоящий. Он собирает вашу схему дома на столе и чертыхается, когда она не запускается.

Люба пододвинула Анне кружку с оседающей кофейной гущей.

— И пишет нам письма с такими претензиями, будто мы стояли рядом и лично водили его за руку.

Липатов усмехнулся, поправляя папку.

— А мы потом сидим и пытаемся написать инструкцию так, чтобы в следующий раз водить за руку не пришлось. Потому что непонятная формулировка в руководстве — это такой же инженерный отказ, как сгоревшая микросхема.

Анна обхватила горячую кружку ладонями, согревая руки после мартовской сырости.

— Книга, которую мы писали с Алексеем, была как раз про то, как человек перестаёт бояться клавиатуры. Пробный тираж маленький, большой ещё только выбивают по инстанциям, но по письмам уже видно: когда с человеком говорят нормально, без канцелярщины, он начинает задавать конкретные вопросы.

В коридоре послышались шаги. Липатов сделал шаг в сторону, освобождая проход.

Морозов появился на пороге, хмуро поглядывая на часы. Увидев Анну, он чуть заметно расслабил плечи.

— Аня.

— Алексей Николаевич, — торжественно ответила она и тут же сделала большой глоток кофе. — Мне поручили выяснить, правда ли вы за время моей командировки научили машину краснеть.

— Краснеть её учил не я, — ответил Морозов, прислоняясь к косяку. — Я бы начал с более скучного цвета.

— Вот поэтому статью буду писать я, а не ты, — парировала Анна. — Ты бы начал с таблицы портов и адресации видеопамяти.

Липатов осторожно кашлянул.

— Таблица портов нам тоже понадобится. Для закрепления стандарта.

— В техническом приложении, — отрезала Анна. — А в начале статьи нужен человек.

Морозов протиснулся в кладовую и сел на освобождённый Наташей край подоконника.

— Человек будет. Но давай сразу договоримся, о чём писать пока не стоит. Никакой закрытой модификации машины. Никаких маршрутных данных, уральских заводов и зеленоградских историй. Я покажу тебе только открытую часть.

Анна кивнула без паузы, даже не оторвав карандаш от бумаги.

— Мне и не нужны секреты, Лёша. Секреты ужасно пишутся. Они делают текст надутым снаружи и совершенно пустым внутри, потому что нельзя назвать ни одной конкретной детали. Мне нужно то, что можно объяснить школьнику на пальцах и не соврать инженеру.

Наташа, перестав мешать кофе, тихо произнесла:

— Хорошая формула.

Морозов внимательно посмотрел на Анну.

— Тогда допивай и пойдём смотреть. Только предупреждаю: если Женя начнёт объяснять тебе выборку атрибутов цвета из сдвигового регистра, останавливай его на втором предложении.

— На первом, — поправила Анна, закрывая блокнот.

* * *

В лаборатории привычно пахло нагретым текстолитом. Несколько рабочих столов сдвинули вместе, образуя длинный остров. На нём, среди мотков провода, коробок с деталями и осциллографов, стояли машины.

Вместо разрозненных плат, которые Анна видела во времена первых прототипов, перед ней стояла «Сфера-82» в аккуратном корпусе. Никаких лишних проводов и внешних блоков, кроме толстых кабелей, уходящих к телевизорам.

На столе рядом с ЭВМ стояли два дисплея. Один — привычный чёрно-белый. Второй — цветной.

Громов сидел за клавиатурой, положив руки на клавиши.

— Готова? — спросил он, не поворачивая головы.

— Показывай, — Анна встала так, чтобы видеть оба экрана одновременно.

Громов набрал команду. Встроенный дисковод зажужжал. Через несколько секунд на обоих экранах появилась одинаковая таблица с числами, а справа от неё — ступенчатый график.

На чёрно-белом экране всё выглядело строго и привычно. Белые буквы и цифры на тёмном фоне, ровные рамки, чёткий рисунок графика.

На цветном дисплее та же самая картинка выглядела иначе. Привычная таблица обзавелась жёлтыми заголовками, а строка, где цифры явно выбивались из общего ряда, выделялась ярко-красным. График справа делился на зелёную зону нормальных значений и красную, уходящую за пределы нормы.

— Вот, — сказал Громов, убирая руки с клавиатуры. — Одна программа. Один код. На простом дисплее читается. На цветном — показывает больше.

Анна не стала ничего записывать. Она переводила взгляд с монохромного экрана на цветной и обратно.

— «Больше» — это плохое слово, Женя, — наконец сказала она. — Больше чего?

Громов нахмурился:

— Информации.

— Нет, — Анна покачала головой. — Информация абсолютно та же самая. Цифры те же. Буквы те же. Линия графика изгибается в том же самом месте. Человек просто быстрее видит, куда ему нужно смотреть.

Морозов, стоявший позади неё, улыбнулся уголками губ.

— Вот за это я тебя и боялся приводить в лабораторию.

— Правильно боялся, — Анна ткнула тупым концом карандаша в сторону цветного экрана. — Я вам сейчас испорчу половину красивых технических отчётов. Цвет просто экономит внимание человека.

Наташа коротко кивнула.

— Это гораздо точнее. Если красным выделена ошибка ввода или критическое значение, оператор не ищет её глазами, вчитываясь в каждую строку на экране. Если область графика ушла за допустимый предел, это видно боковым зрением.

Люба шагнула ближе к столу, указывая на чёрно-белый дисплей.

— А если у пользователя обычный телевизор, текст всё равно остаётся читаемым. Железо-то одно, — добавила Люба, подтверждая слова программиста.

Анна наконец открыла блокнот и быстро записала несколько слов.

— «Цвет экономит внимание». Это почти заголовок для статьи.

Громов глухо буркнул:

— Заголовок должен быть про достижения вычислительной техники, а не про человеческое внимание.

— Нет, Женя, — Анна посмотрела на программиста поверх блокнота. — Машина сама себя не читает. И статьи про себя не читает тоже.

Она снова перевела взгляд на цветной график. Зелёная линия ползла вверх, упиралась в невидимую границу и становилась красной.

— Помнишь свою игру? «Председатель»? — спросила она, обращаясь к Громову.

Тот сразу насторожился, скрестив руки на груди.

— Если ты сейчас при всех предложишь мне писать её продолжение, я уйду обратно в кофейную. У меня дел по горло.

— Поздно, кофе мы уже выпили. Я не про продолжение. Я про суть. Тогда, в старой версии, человек видел последствия своего решения в виде сухих чисел и текстовых сообщений. А теперь можно показать состояние системы сразу, целиком: где есть запас ресурсов, где провал, где опасный участок. Цветом, Женя. Безо всяких длинных лекций на экране.

Громов неожиданно перестал ворчать и оживился.

— Для любой учебной задачи по физике это тоже отлично годится. Траектория полёта нормальная — рисуем зелёным. Столкновение или выход за пределы экрана — красный участок. И не надо выводить внизу громоздкое «ОШИБКА В РАСЧЁТЕ НА ШАГЕ ТРИДЦАТЬ ДВА».

Наташа строго посмотрела на программиста.

— Писать всё равно надо. Цвет только привлекает внимание, а текст объясняет причину. Одно красное пятно без подписи ничего не даст.

— Именно! — Анна энергично чиркнула карандашом по бумаге. — Вот это идеальная человеческая формула. Цвет зовёт посмотреть, текст объясняет суть, машина не бросает человека одного перед непонятным красным пятном на экране.

Морозов посмотрел на светящийся график.

— В школе это должно сработать сильнее, чем в заводском цеху, — произнёс он. — Ученику важно не только получить конечный ответ задачи, но и увидеть сам ход процесса. Понять, в какой момент всё пошло не так.

— И в лаборатории, — добавила Анна, подчёркивая последнее слово двумя линиями. — Не забывай про лаборатории. Молодой инженер или аспирант тоже хочет видеть динамику своего опыта, а не только итоговую цифру на бумажной ленте.

* * *

— А теперь переходим ко второму номеру нашей программы, — Громов встал из-за стола, уступая место. — Саша, твой выход.

Птицын, всё это время стоявший у осциллографа, подошёл к соседнему столу. Там стояла ещё одна «Сфера-82». От её задней панели тянулся толстый серый кабель, уходивший куда-то в коридор. Птицын с довольной улыбкой уселся за машину.

— Только давай без торжественных речей, Саш, — предупредил Громов, прислоняясь к стеллажу. — Отправь строку текста и дай Анне ответить. И ради бога, не называй это телеграфом, а то Липатов потом внесёт это слово в официальную бумагу, и мы замучаемся отбиваться от связистов.

— Я и не собирался, — слегка обиделся Птицын, проверяя разъём. — Торжественные речи у нас обычно по ведомству Алексея Николаевича.

Морозов примирительно поднял обе руки.

— Я сегодня молчу. Почти.

Анна подошла ближе. На чёрно-белом экране машины Птицына в самой верхней строке одиноко горела надпись: «МАШИНА 1».

— Смотрите на экран, — сказал Птицын.

Он набрал несколько слов. Клавиши нажимались мягко, почти без звука. Нажав ввод, он убрал руки.

Анна перевела взгляд на первый стол, где стояла цветная «Сфера». Там, в верхней части экрана, светилась надпись «МАШИНА 3». Через долю секунды под ней появилась новая строка, переданная Птицыным:

«МАШИНА 1: АННА, ПРИВЕТ ИЗ СОСЕДНЕЙ МАШИНЫ»

Анна засмеялась, но её взгляд профессионально зацепился за детали. Она ткнула карандашом в заголовок цветного экрана.

— Подождите. Вот тут у вас первая. Там — третья. А где вторая?

Громов коротко фыркнул.

— Вторая сейчас через три кабинета отсюда, с ней Вадим возится, подключает.

Птицын повернулся к Анне уже совершенно серьёзно.

— Это Пётр Иванович с Кравцом настояли. Нам нужно было проверить не только красивый обмен на коротком шнурке, когда машины стоят рядом. Через три рабочих кабинета длинная линия ведёт себя совершенно иначе. Они так и сказали: если сигнал пройдёт там, в грязи и с помехами, то и здесь не потеряется.

— Вот теперь это похоже на настоящую жизнь, — сказала Анна, делая пометку. — Значит, третья стоит прямо здесь, вторая вдалеке, а первая с ней сейчас разговаривает?

— Не разговаривает, — педантично поправил Громов. — Она передаёт блоки данных.

— Женя, — Анна строго посмотрела на него. — Для моей статьи она именно разговаривает. Для тебя — передаёт блоки. Давай договоримся так: в тексте газеты будет написано «обменивается строками», а в скобках ты мысленно будешь читать свои «блоки данных».

Птицын указал на цветную «Сферу» по ту сторону стола.

— Ответьте ей.

— Ей? — Анна удивлённо подняла бровь.

— Машине. С третьей на первую.

Анна положила блокнот на стол, обошла столешницу и встала перед цветным дисплеем. Привычно занесла руки над клавиатурой и начала печатать, по-машинописному с силой ударяя по клавишам:

«ПРИВЕТ. Я ВАС ВИЖУ.»

Она нажала клавишу ввода. Сетевая программа мгновенно подхватила текст, добавила системный заголовок, и на чёрно-белом экране Птицына прямо под его приветствием появилась новая строчка:

«МАШИНА 3: ПРИВЕТ. Я ВАС ВИЖУ.»

Анна внимательно смотрела на две одинаковые строки текста на разных экранах, доказывающие, что связь двусторонняя.

— Вот это и надо показывать людям, — тихо сказала она. — Сам момент, когда человек осознаёт: ЭВМ на его столе больше не обязана быть одинокой.

Громов не удержался от уточнения:

— Только напиши, что это передача с проверкой. Программа не примет испорченную строку за верную и сама заставит узел повторить пакет.

Липатов, стоявший с раскрытой папкой у плеча Морозова, согласно кивнул.

— Для руководства пользователя это важное правило: задержка или повтор передачи — не каприз техники, а встроенная защита от ошибки.

Громов указал на уходящий в коридор кабель.

— В статье только не обещай читателям сеть на весь мир. Пока у нас стабильно работают всего три машины в пределах одного этажа. Это наш базовый рабочий минимум. Всё. Никаких чудес.

Анна снова взялась за карандаш, строча в блокноте.

— А мне и не нужен весь завод, Женя. Мне нужна первая, самая сильная сцена. Одна машина пишет другой. Человек отвечает. А где-то через три кабинета тянется провод, который доказывает, что это не дешёвый фокус на коротком шнуре.

Морозов, наблюдавший за ней всё это время, негромко произнёс:

— Вот это уже очень опасная фраза, Аня.

Анна перестала писать и подняла на него глаза.

— Почему?

— Потому что она абсолютно правильная.

* * *

Оставив Птицына дежурить у сетевого стенда, они вернулись в кофейную. Лабораторный шум остался за закрытой дверью. Здесь по-прежнему пахло кофе, хотя вода уже давно остыла.

Анна разложила перед собой блокнот на изрезанной столешнице, словно схему сложной печатной платы. На полях уже пестрели обведённые кружками слова и стрелки: «цвет», «внимание», «игра», «учитель», «две машины», «не примет испорченную строку».

Липатов, Морозов, Громов, Наташа и Люба разместились вокруг, кто на табурете, кто просто прислонившись к стене.

— Начинать с цвета нельзя, — решительно произнесла Анна, перечёркивая одно из слов на странице.

Громов удивлённо вскинул брови.

— Нормально. Полчаса смотрела на цветной экран, восхищалась графиком, а теперь нельзя?

— Нельзя начинать со слова, которое все поймут слишком быстро и неправильно, — объяснила она. — Цвет — это цветной телевизор в гостиной. Это праздничная открытка, новое платье, флажки на Первое мая. А у вас цвет — это рабочий инструмент. Способ не потерять смысл расчёта.

Наташа поставила пустой стакан на полку.

— Тогда начинай с ошибки. Напиши: «Ошибка стала видимой».

Люба покачала головой, поправляя выбившуюся из пучка прядь волос.

— Слишком мрачно. Получится так, будто мы годами делали машину исключительно для поиска аварий и катастроф.

Липатов предложил свой вариант, опираясь на опыт написания ТУ:

— Начни с понятности. Машина стала понятнее пользователю.

Анна поморщилась.

— Ужасно. Слишком гладко и правильно. Так обычно пишут на картонных стендах в Доме техники, мимо которых все проходят не читая.

Морозов молчал дольше остальных. Он смотрел в окно, на голые ветви деревьев во внутреннем дворе института, а потом повернулся к столу.

— Начни с человека, который впервые не боится нажать на клавишу.

Анна замерла с карандашом в руке. Медленно подняла голову.

— Вот. Это почти оно.

— Почему только почти? — спросил Громов.

— Потому что он не просто не боится, — Анна начала говорить быстрее, формулируя мысль на ходу. — Он ждёт осмысленного ответа. Раньше ЭВМ — это что-то далёкое, за стеклом гудящего машинного зала, куда пускают только в белых халатах по пропускам. А теперь она стоит на обычном столе. Пишет по-русски, показывает цветом, куда смотреть, передаёт сообщения соседу. Из прибора для избранных она превратилась в понятный инструмент, с которым можно вести диалог.

Громов хмыкнул, скрестив руки на груди.

— Собеседник у нас пока довольно капризный. Иногда, при плохом контакте, сыплет откровенным мусором в буфер.

— Тем лучше, — безапелляционно заявила Анна. — Живой герой с недостатками всегда интереснее идеального куска пластика.

Люба тихо рассмеялась.

— Аня, только умоляю, не называй Женю в статье «живым героем с недостатками». Он потом неделю будет совершенно невыносим.

* * *

Липатов шагнул к столу и аккуратно перелистнул страницу в блокноте Анны, остановив палец на слове «лаборатория».

— Вот это обязательно оставь, — серьёзно сказал он. — В технических условиях мы закрепляем «учебный профиль». Но если и в статье машина будет выглядеть только как забава для школьников, заказчики на заводах так и будут относиться к ней как к несерьёзной игрушке. А нам потом перед ними акты производственного внедрения защищать.

Громов возразил:

— А если написать статью только про серьёзных инженеров и расчёты, школьники решат, что им опять нельзя это трогать руками.

Анна поставила между двумя словами в блокноте длинную, жирную черту.

— Значит, так и надо строить текст. От школьного кружка до научно-исследовательской лаборатории. Одна и та же машина на столе, но совершенно разные задачи. У школьника — график функции и обучающая игра. У инженера на заводе — расчёт деталей и обмен данными с соседним отделом. У молодого учёного — подключённый прибор, показания которого больше не нужно тащить в виде колоды перфокарт через весь институт в машинный зал.

Морозов посмотрел на неё очень внимательно. В его взгляде не было ни иронии, ни усталости.

— Ты понимаешь, что вот эта твоя последняя фраза про учёных может привести к нам людей с настоящими задачами?

— Я на это очень надеюсь, Лёша, — ответила Анна, собирая записи. — А то вы тут в своём КБ совсем привыкли, что к вам приходят либо проверять документы, либо забирать детали.

Громов тихо засмеялся.

— Вот это в статью точно не пойдёт. Главред вычеркнет.

— Конечно, не пойдёт, — Анна сунула карандаш в карман пальто. — Это я оставлю исключительно для себя. В статью пойдёт другое: маленькая ЭВМ становится полноценным рабочим инструментом именно там, где раньше для простейших вычислений требовался целый поход на другой этаж.

Морозов не ответил сразу. Где-то за стеной, в коридоре, коротко щёлкнуло пусковое реле, а из соседней лаборатории кто-то громко позвал Наташу. Остывающий в банке кипятильник тихо звякнул о стекло.

— Пиши, Аня, — сказал Морозов, отходя от окна. — Только напиши так, чтобы им захотелось сесть за клавиатуру.