Морозов сидел за столом, разминая затекшую шею. Под локтем лежала раскрытая папка с рабочими материалами по проекту «СЛОЙ-81»: черновые распечатки, исчерканные мягким карандашом, бесконечные таблицы контрольных сумм, списки координат топологических окон. В соседней комнате стихли голоса Олега и Наташи — они закончили работу с цветным макетом, долго спорили о просадках питания по земляной шине, а потом ушли, оставив ворох развернутых схем и чашки с остывшим чаем.
Весь день ушел на увязку трех совершенно разных направлений, которые упорно не желали стыковаться. Закрытый модуль Горелова тянул архитектуру в сторону жестких ограничений, пока цветной видеовывод Олега отбирал такты у процессора и требовал аппаратной свободы. А посередине лежал зеленоградский пилот. «СЛОЙ-81» уже начал обретать форму, превращаясь из концепции в набор конкретных перфолент, тестовых векторов и журналов.
Дребезжащий звонок телефона заставил стекла в окне чуть слышно звякнуть.
Морозов вздрогнул. Бросил взгляд на светящийся зеленым циферблат часов «Электроника» на краю стола. В такое время по внутренней линии не звонят, а внешняя коммутируется только через дежурного на вахте.
Он потянулся через заваленный чертежами стол и снял тяжелую трубку.
— Слушаю. Морозов.
— Вечер добрый, Алексей Николаевич, — голос Сергеева звучал глухо, без характерных металлических щелчков межгорода, словно он звонил из соседнего кабинета. — Еще не ушли? Отлично. Завтра утром жду вас в Зеленограде.
Морозов с раздражением прикрыл глаза. Свободной рукой он машинально пододвинул чистый лист бумаги и взял карандаш.
— Валерий Викторович, при всем уважении, у меня завтра с утра согласование макета для закрытой ветки. Потом Горелов придет с журналом отклонений, мы там за каждую аппаратную врезку бьемся. Зеленоградские файлы Громов уже упаковал, мы планировали передать пакет во вторник…
— Пакет подождет вторника, — спокойно перебил Сергеев. — Завтра в десять утра собирается техсовет. Закрытый контур. Вы там нужны не с машиной и не с форматами. Вы там нужны как человек, который имел неосторожность прочитать очень яркий доклад.
Морозов остановил руку. Грифель карандаша завис над бумагой.
Прошлогодний доклад. Тот самый момент, когда он попытался показать перспективу и вывалил на стол зеленоградских зубров концепцию встроенного самотестирования. Рассказал про проверяемость кристаллов прямо на кремнии, про тестовые векторы, про то, что архитектуру надо строить с учетом будущего неизбежного брака. Идея повисла в вакууме. Слишком рано. Слишком масштабно. Слишком далеко от текущей реальности завода, где технологи бились за каждый процент выхода годных на устаревшем оборудовании.
— Помнят, значит, — медленно произнес Алексей, глядя в темное окно.
— Такое не забывают, — в голосе Сергеева скользнула короткая, сухая усмешка. — Только тогда у вас не было практического фундамента. Красивая теория. А завтра выступает Георгий Матвеевич Лазарев. Доктор наук, лаборатория производственного контроля НИИМЭ. У него фундамента хоть отбавляй. Он выкатывает на техсовет внешний производственный стенд. Зондовая проверка кристаллов памяти прямо на пластине. До корпусировки.
Морозов сразу понял расклад. Внешний стенд прогоняет тесты, и битые кристаллы бракуются сразу, не доходя до самого дорогого этапа корпусировки. Чистая производственная экономика, понятная любому директору завода.
— И зачем там я? — спросил Морозов, проводя карандашом короткую линию. — У Лазарева реальное железо, работающее на маршрут «Микрона». Моя епархия — рабочее место инженера и ранняя подготовка данных. Я не полезу учить специалистов НИИМЭ зондировать пластины. Меня там сожрут, и будут правы.
— А вас и не просят никого учить, — тон Сергеева неуловимо изменился, ведомственный металл проступил сквозь обманчивую мягкость. — Нам нужен толковый оппонент. Лазарев силен. Он может утащить за собой весь зал, потому что предлагает немедленную экономию. Мне нужно понимать, где его система действительно решает проблему, а где — просто красиво считает убытки. Если Лазарев прав — скажете, где прав. Если он пропустил начало цепочки, о котором вы распинались год назад — скажете, где пропустил. Допуск у вас открыт по линии «СЛОЯ». Пропуск закажут на проходной.
В трубке коротко щелкнуло, и пошли гудки.
Морозов аккуратно положил трубку на рычаги. Некоторое время он смотрел на исчерканные листы перед собой. Заводской стенд. Электрический контроль. Зеленоградцы подошли к той же самой проблеме, но с другой, абсолютно прагматичной стороны — со стороны готового, живого кремния, а не со стороны чертежа.
Он снова взял карандаш. В центре чистого листа, не ставя даты и официального заголовка, Алексей вывел три короткие строчки. Три якоря для завтрашнего спора, который должен был связать его настольную машину с тяжелой промышленностью.
До маски.
До корпуса.
После отказа.
Он обвел слова жирной прямоугольной рамкой, захлопнул папку и щелкнул выключателем настольной лампы.
Внутри административного корпуса было тепло, пахло мастикой для паркета, дорогим трубочным табаком и мокрой шерстью сданных в гардероб пальто.
Коридоры здесь отличались от владимирских — они были шире, светлее, а звуки шагов вязли в толстых ковровых дорожках. Люди шли целеустремленно, неся под мышками пухлые кожаные папки, тихо переговариваясь на ходу. Здесь решалась судьба планов, исчисляемых миллионами рублей и тысячами кремниевых пластин.
До начала техсовета оставалось минут пятнадцать. Морозов стоял у широкого окна в просторном холле перед залом заседаний, задумчиво просматривая свои вчерашние записи.
— Не советую с ним воевать в лоб, Алексей Николаевич, — раздался сбоку сухой, спокойный голос.
Морозов обернулся. Кац выглядел так же безупречно, как и всегда, но в его голосе больше не чувствовалось прежнего колючего холодка. Совместная работа сделала свое дело — Кац больше не смотрел на него свысока. Теперь это было признание равного. Опасного, неудобного, но равного.
— Добрый день, Роман Борисович. Не собирался. Я вообще узнал о своем участии вчера вечером.
Кац усмехнулся одними уголками губ, поправляя манжету рубашки.
— Майор Сергеев умеет организовывать внезапности. Вы Лазарева раньше слышали?
— Нет. Только читал смежные отчеты по производственному контролю.
— Георгий Матвеевич за пять минут заставит вас поверить, что вся микроэлектроника начинается и заканчивается хорошей зондовой головкой, — Кац кивнул в сторону приоткрытых массивных дверей зала. — И самое страшное в том, что он будет абсолютно прав. Он чистый производственник. У него в голове не абстрактные алгоритмы, а статистика выхода годных. Процент брака. Нормо-часы.
Морозов закрыл блокнот и спрятал его во внутренний карман пиджака.
— Если стенд работает и спасает план, зачем меня вытащили из Владимира? Мои люди сейчас макеты под напряжением держат, пытаясь цветную картинку стабилизировать, а я должен оценивать чужую измерительную аппаратуру, в которой смыслю меньше, чем любой здешний лаборант.
— Вопрос не в аппаратуре, — Кац сделал полшага ближе, понизив голос. — Никто не сомневается, что его стенд поймает битый кристалл. Проблема Лазарева в том, что он мыслит концом конвейера. Нашел брак, забраковал, записал в журнал. А то, что в этот журнал потом никто из разработчиков не заглянет, его не волнует. Если вы сегодня начнете учить его проверять топологию или встраивать тесты в кристалл, он вас просто уничтожит цифрами текущего плана.
Морозов чуть прищурился. Кац предельно точно очертил уязвимость производственного подхода. Лазарев получает чистый электрический факт, но этот факт так и останется лежать в архиве ОТК, не добравшись до инженера-тополога. Значит, спорить нужно не о физике контакта иглы с площадкой, а о потоках данных.
— Я предпочитаю спорить с людьми, у которых есть настоящая работающая машина, а не бумажный план на пятилетку, — ответил Алексей.
— Вот и отлично, — Кац поправил галстук. — Потому что у Лазарева машина настоящая. Пойдемте, занимают места.
Они вошли в зал. Там уже рассаживались люди. Морозов сразу узнал Савельева — тот методично раскладывал перед собой чистые листы бумаги, его лицо сохраняло чуть усталое, спокойное выражение. Справа от него тихо переговаривались Ахметов и Руденко. Ланская, подперев щеку рукой, смотрела в окно на серые тучи.
А у доски, спиной к залу, стоял человек и быстрыми, размашистыми движениями рисовал мелом схему кремниевой пластины. Он что-то доказывал подошедшему инженеру в белом халате, используя дужку очков как указку. Движения были рублеными, полными нетерпеливой, хищной энергии.
Доклад начался без олгих бюрократических расшаркиваний. Лазарев не стал читать по бумажке, монотонно бубня цифры в микрофон. Он положил руки на спинку свободного стула и обвел зал цепким, горящим взглядом.
— Товарищи, давайте сразу к делу, — голос у него оказался неожиданно глубоким, с легкой, приятной хрипотцой. — Мы все знаем наши цифры по выходу годных. И мы знаем цену этого выхода. Плохой кристалл дешев, пока он голый. Пока он просто квадратик кремния на общей пластине. Дорогим его делаем мы сами.
Он развернулся к доске и стукнул костяшкой пальца по нарисованной схеме.
— Когда мы режем пластину, берем этот дефектный кусок кремния, сажаем в дорогую керамику, развариваем золотые выводы, герметизируем, а потом тащим на финальный испытательный стенд… Вот тогда копеечный брак превращается в рублевый убыток. Мы тратим машинное время, человеко-часы, драгметаллы и дефицитные корпуса на то, что было мертво еще в диффузионной печи.
В зале слышалось только монотонное гудение люминесцентных ламп. Лазарев говорил на языке, который понимал каждый присутствующий, указывая на главную проблему завода.
— Наша лаборатория предлагает разорвать этот порочный круг, — Лазарев подошел к столу и небрежно бросил на зеленое сукно стопку черно-белых фотографий. — Внешний производственный стенд. Зондовая проверка до корпусировки. Мы позиционируем головку прямо на неразрезанной пластине. Иглы касаются контактных площадок. Стенд подает тестовые последовательности. Мы проверяем ячейки памяти, дешифраторы, цепи записи и чтения в динамике.
Он взял мел и начал быстро, со стуком, писать колонки цифр рядом со схемой пластины.
— Если кристалл не проходит тест — он помечается. Краской, автоматическим маркером, неважно. На выходе мы имеем карту пластины. В сборку и корпусировку идут только те изделия, которые подтвердили свою работоспособность на электрическом уровне. Экономия корпусов — колоссальная. Сокращение нагрузки на финальный контроль — в разы. Мы перестаем греть воздух и упаковывать мусор.
Морозов слушал, чуть откинувшись на спинку стула. Лазарев был великолепен. Его логика была железобетонной, привязанной к земле, к плану, к реальности. Прямое, немедленное спасение государственных фондов — в котором, однако, зияла серьезная прореха.
Ахметов поднял руку, не дожидаясь, пока председательствующий объявит время для вопросов.
— Георгий Матвеевич. Зонд — штука капризная. Механика есть механика. Пылинка попала, окисел на площадке чуть толще нормы, вибрация станины. Стенд покажет обрыв линии. Вы забракуете абсолютно годный кристалл из-за плохого контакта иглы. Как вы отличаете битую ячейку от неверного касания?
Лазарев мгновенно развернулся к Ахметову, ничуть не смутившись ударом.
— Отличный вопрос, Тимур Рашидович. Мы не бьем тестом вслепую. Сначала идет короткая, предварительная проверка цепей питания и базового сопротивления. Если контакта нет — стенд повторяет касание, смещая зонд на микроны. Алгоритм не пишет «брак» при первой неудаче. Только после подтверждения электрической целостности цепи запускается основной, тяжелый набор тестовых векторов.
Вступила Ланская. Она сидела очень прямо, сложив руки перед собой, ее голос звучал холодно и профессионально.
— Допустим, стенд нашел дефект. И не один. На всей пластине, скажем, в левом верхнем углу каждого десятого кристалла вылетает один и тот же блок памяти. Электрический отказ. Что ваш стенд с этим делает, кроме того, что ставит крестик?
Лазарев снял очки и потер переносицу, чуть сбавив напор.
— Стенд фиксирует факт, Ирина Павловна. Он показывает повторяемость дефекта. Он выдает карту, на которой это пятно будет видно невооруженным глазом. А дальше — это уже работа технологов и ваша, топологов. Искать причину. Мы ловим отказ. Мы не можем залезть внутрь кремния и сказать, что у вас там зазор на маске поплыл или фоторезист недоэкспонирован.
Савельев методично выровнял стопку бумаг перед собой, сложил руки домиком и посмотрел на Морозова долгим, тяжелым взглядом.
— Алексей Николаевич. Вас пригласили как человека, который в прошлом году поднимал смежные вопросы контроля на уровне проектирования. Ваше мнение о представленной системе?
Зал слегка подобрался. Повисла выжидательная тишина.
Морозов медленно поднялся. Он не стал выходить к доске, оставшись стоять у своего места, опершись костяшками пальцев о зеленое сукно.
— Мое мнение — систему нужно внедрять на «Микроне» вчера, — ровно произнес Алексей.
По залу пронесся тихий, недоуменный гул. Лазарев, приготовившийся к глухой, злой обороне, нахмурился, подозрительно глядя на оппонента.
— Плохой кристалл нужно ловить на пластине, — продолжил Морозов, обводя взглядом лица инженеров. — Георгий Матвеевич абсолютно прав. Любая копейка, вложенная в корпусировку мертвого кремния — это преступление против экономики завода. Логика внешнего контроля до сборки безупречна.
Лазарев прищурился, крутя в сильных пальцах дужку очков.
— Тогда где ваше возражение, Морозов? У хорошего оппонента оно должно быть. Иначе зачем вы приехали из Владимира?
— Возражения нет. Есть вопрос о границе метода, — Морозов выдержал тяжелый взгляд Лазарева. — Ваш стенд, Георгий Матвеевич, дает проверяемый факт. Но он дает его после того, как пластина прошла весь технологический цикл. Вы отлично сортируете готовое. Отделяете брак от годного, и это необходимо. Но если у нас систематически плывет зазор на маске, никакая сортировка в конце конвейера эту ошибку не исправит.
Морозов шагнул чуть в сторону от стола, освобождая пространство.
— Ирина Павловна задала правильный вопрос. У вас повторяющийся дефект. Стенд выдал карту. Производство получило наглядную картину брака. Но причина этого брака родилась три месяца назад — в допуске, в геометрии проводника, в правиле перекрытия слоев на рубилите. Как факт с вашей карты попадет на стол к топологу?
Лазарев пожал плечами, его голос прозвучал резче:
— Как обычно. Через отдел анализа отказов. Технологи возьмут микроскоп, возьмут кальки, посмотрят журналы…
— Именно. Возьмут кальки, — перебил Морозов, не повышая голоса, но добавляя в него стальной плотности. — У испытателя в руках — рулон бумажной распечатки со стенда. У технолога — технологическая карта. У тополога — листы рубилита и координатная сетка. Это три разных языка. Три разных документа, лежащих в разных зданиях. И между ними — недели потерянного времени.
Вмешался Кац. Он говорил, не поднимая глаз от своих записей, словно размышляя вслух, но его голос четко разносился по залу.
— Даже если они решат связать эти массивы, на БЭСМ-6 машинное время расписано на месяцы вперед. Никто не даст топологам гонять тяжелую вычислительную машину ради сверки каждой партии со стенда. Система просто захлебнется в очередях на обработку.
Морозов кивнул Кацу, подтверждая мысль.
— Поэтому стенд — это только половина решения. Стенд ловит следствие. Нам нужно замкнуть петлю. Если тополог на этапе проверки чертежа видит сомнительное сужение проводника, а стенд потом на этом же месте фиксирует обрыв — мы получаем не просто отбраковку. Мы получаем проверяемую связь между проектным правилом и живым кристаллом.
— И вы предлагаете посадить вашу «Сферу» переводить эти координаты? — хмыкнул Руденко, скрестив руки на груди.
— Я предлагаю договориться о языке, Павел Николаевич, — ответил Морозов, повернувшись к технологу. — Сначала — просто договориться. Как мы называем номер кристалла, как кодируем тип отказа и как привязываем это к координатам фотошаблона. Без общего стандарта никакая автоматизация не сработает. Но если мы заложим формат сейчас, завтра инженер загрузит карту с вашего стенда в малую ЭВМ, наложит на цифровую топологию и сразу увидит, где проектная норма бьет по выходу годных.
Лазарев молчал, глядя на нарисованную им же схему. Его лицо оставалось напряженным, но в глазах появилось выражение человека, который внезапно увидел, как к его добротному, крепкому одноэтажному дому пристраивают второй этаж.
— Хорошо, — Ахметов подался вперед, положив тяжелые ладони на стол. — С обратной связью понятно. Но плотность интеграции растет. Завтра вы принесете нам память следующего поколения, и у нее просто выводов не хватит, чтобы Георгий Матвеевич мог прощупать каждый внутренний блок снаружи. Зонд упрется в физический предел. И как мы тогда будем искать этот ваш проектный дефект? Опять вслепую?
Испытатель, опираясь на свой ежедневный опыт, сам подошел к физической границе, за которой внешний контроль становился бессилен.
— А вслепую мы ничего не найдем, Тимур Рашидович, — твердо ответил Алексей. — Помните, мы обсуждали возможность спасать частично годные кристаллы, отсекая битые секции? Вы абсолютно правы: чтобы стенд смог найти этот локальный дефект на новых БИС, внешних выводов просто не хватит. Значит, часть работы стенда придется переносить внутрь кремния. Встраивать тестовую логику прямо в кристалл.
Морозов подошел к доске. Лазарев молча отступил на шаг в сторону, уступая место. Алексей взял кусок мела и быстро, уверенно набросал прямоугольник кристалла, а по его периметру и между блоками — цепочку мелких квадратов.
— Встроенное самотестирование. Концепция сканирующих цепочек, или LSSD. Мы закладываем в архитектуру специальный сдвиговый регистр, который объединяет внутренние контрольные точки в одну длинную цепь. У нее всего два-три внешних вывода — вход, выход и управление.
Мел стучал по доске, оставляя четкие, жирные белые линии, перекрывающие прежние записи.
— Ваш зонд, Георгий Матвеевич, больше не пытается дотянуться до каждого внутреннего узла. Стенд подает тестовую последовательность на один вход, проталкивает её через всю логику и снимает результат с выхода. Аппаратно сворачивает эту длинную реакцию в короткую сигнатуру. Совпало с эталоном — кристалл жив. Не совпало — сигнатура точно указывает, в каком именно блоке произошел сбой.
Лазарев оживился. Он шагнул обратно к доске, вглядываясь в схему. Абстракция на глазах превращалась в чистую диагностику.
— Встроенные тестовые регистры, — медленно протянул он, взвешивая слова. — Идея витает в воздухе, в переводных статьях про это пишут. Но чтобы это работало, разработчики должны заранее закладывать эту цепь в схему, отдавая под нее полезную площадь кристалла.
— Именно! — Морозов развернулся к залу. — Архитектуру надо проектировать под контроль. Стенд не сможет вытянуть из кристалла то, что в него не заложил разработчик. Встроенные цепочки увеличат площадь, да. Но возможность диагностировать сверхплотную БИС через пару контактов и спасти процент выхода годных, отсекая битые зоны, окупит эти микроны с лихвой.
Спор вспыхнул мгновенно. Доклад быстро перерос в живую, плотную инженерную драку, где каждый защищал свой участок производственного фронта.
Лазарев требовал конкретики по тестовым последовательностям, а Ахметов спорил о том, как отличить локальный дефект секции от просадки общей шины питания. Кац, не обращая внимания на шум, чертил в блокноте структуру пакета данных, который мог бы передать эту информацию от испытателя к топологу без потери смысла.
Морозов и Лазарев перебивали друг друга, менялись местами у доски, стирали чужие схемы рукавами пиджаков и рисовали свои. Лазарев давил производственным опытом, Морозов уводил логику в системную архитектуру. Никто не ссылался на инструкции. В этой комнате, пропахшей меловой пылью и табаком, рождалось решение.
Спустя сорок минут Савельев, до этого молча и внимательно слушавший перепалку, дважды негромко стукнул костяшками пальцев по зеленому сукну.
Спор стих не сразу. Лазарев еще что-то ожесточенно дописывал на краю доски, тяжело дыша, а Морозов вытирал испачканные белым мелом руки носовым платком, сдувая тонкую пыль с манжет.
— Полагаю, мы нащупали контур, — голос Савельева, как всегда, был лишен эмоций, но в нем слышалось глубокое, профессиональное удовлетворение. — Георгий Матвеевич, мы даем добро на опытную эксплуатацию вашего стенда. Логика отбраковки до корпуса сомнений не вызывает.
Лазарев коротко, удовлетворенно кивнул, поправляя сбившийся галстук.
— Замыкание маршрута, о котором говорил Алексей Николаевич, необходимо формализовать, — Савельев перевел тяжелый взгляд на Морозова, затем на Каца. — Стенд не должен работать в вакууме. Нам нужен единый формат передачи данных об отказах от испытателей к топологам.
Савельев взял перьевую ручку, готовясь писать резолюцию.
— Формируем совместную записку, — произнес он, не поднимая глаз от бумаги. — Георгий Матвеевич, с вас описание стенда и методики отбраковки. Роман Борисович, Алексей Николаевич — на вас формат передачи данных от испытателей к топологам. И отдельным пунктом, Алексей Николаевич, подготовьте тезисы по встроенному самотестированию. Текущий план «Микрона» мы не трогаем, но в НИОКР следующего года этот принцип заложим.
Лазарев оперся обеими руками о стол и посмотрел на Морозова. В его взгляде не было враждебности.
— Знаете, Алексей Николаевич. Вашу раннюю проверку и ваши хитрые цифровые форматы я в свой стенд сейчас не засуну. Железо уже работает и ждет плана. Но если ваша бумажная логика завтра покажет моим испытателям, в какое конкретно место пластины смотреть внимательнее… Я первый приду к вам за этой распечаткой.
— Ловлю на слове, Георгий Матвеевич, — абсолютно серьезно ответил Морозов.
Савельев аккуратно закрыл картонную папку.
— Решение принято. Протокол будет готов к вечеру. Всем спасибо за работу.
Морозов бросил взгляд на исчерченную мелом доску, аккуратно закрыл свой блокнот и поднялся из-за стола.
Коридор постепенно пустел. Инженеры расходились по лабораториям, тихо переговариваясь. Из приоткрытой в конце коридора форточки тянуло сырым сквозняком.
— Умный ход, — раздался рядом негромкий голос Каца. Программист подошел неслышно, держа в руках аккуратно застегнутый кожаный портфель. — Вы не стали спорить с очевидным. Если бы попытались доказать, что цифровой макет важнее физического контроля, Лазарев бы просто похоронил вас под отчетами о браке. А так мы получили свой кусок маршрута.
— Стенд у него слишком хороший, чтобы с ним воевать, Роман Борисович, — Морозов устало улыбнулся. — Воевать надо с поздним пониманием брака. А не с инструментами, которые этот брак исправно находят.
Сзади гулко хлопнула тяжелая дверь зала заседаний. К ним быстрым, пружинистым шагом подошел Лазарев, на ходу расстегивая верхнюю пуговицу рубашки.
— Позднее понимание брака, — Лазарев усмехнулся, услышав конец фразы. — Это, Морозов, когда начальство в министерстве уже радостно утвердило план по валу, а инженер в подвале только-только нашел причину, почему эти приборы физически не работают.
Он остановился рядом с ними, достал из кармана пиджака мятую пачку сигарет, но прикуривать в коридоре не стал, просто разминая фильтр сильными пальцами.
— Давайте без лирики, — Лазарев перешел сразу к делу, глядя поочередно на Морозова и Каца. — Мне не нужны обещания про ваши новые машины и красивые сети. Мне нужен порядок. Что конкретно мой испытатель должен отметить на карте пластины, чтобы ваша программа потом это прожевала? Какой код отказа пойдет в ведомость?
Морозов повернулся к нему, мгновенно включаясь в работу.
— Координаты кристалла, номер вашего теста и базовый тип отказа, — ответил Алексей. — Обрыв, замыкание или плавающий потенциал. И всё. Никаких сочинений на полях. Если лаборант будет вбивать это в жесткий формат, мы потом сможем наложить эти данные на чертеж. А если оставите свободный текст — стенд так и останется вещью в себе.
Лазарев прищурился, обдумывая ответ. Ему явно нравилась эта прямота — никаких лозунгов, только сухие данные.
— Добро, — резко кивнул производственник. — Роман Борисович, с вас формат передачи. Без высшей математики, чтобы лаборант понял. Морозов, с вас — тезисы по тестовым цепочкам. Как только я смогу на своем стенде просветить кристалл насквозь через пару контактов и локализовать битую зону, я вам лично магарыч выставлю.
— Тезисы будут на следующей неделе, — твердо пообещал Алексей.
Лазарев махнул рукой на прощание и быстро зашагал по длинному коридору, на ходу пытаясь прикурить от массивной бензиновой зажигалки.