Воздух в зеленоградской переговорной застоялся. Пахло паркетом, мебельной мастикой и въевшимся в стены озоном — спутником больших вычислительных центров. Обстановка кабинета Савельева подчеркивала власть его хозяина. Длинный стол, крытый зеленым сукном, тяжелые стулья с высокими спинками, хрустальные графины с водой на серебряных подносиках.

Здесь не принимали случайных людей.

Алексей Морозов сидел на краю жесткого стула, чувствуя, как ноет спина после долгой дороги. Напротив располагалась зеленоградская номенклатура. Валерий Константинович Савельев занимал место во главе стола — спокоен, непроницаем, с аккуратно сложенными перед собой руками. Справа от него сидел Ахметов, чья легкая, почти снисходительная усмешка не сходила с лица с момента их приветствия. Дальше хмурился Руденко, то и дело поглядывая на часы — его явно оторвали от реального производства ради студенческих игрушек. Ланская привычно перебирала граненый карандаш тонкими пальцами. Кац смотрел на владимирцев с профессиональным, холодным интересом.

Чуть в стороне, почти сливаясь с темными деревянными панелями обшивки, находился майор Сергеев. Куратор выбрал кресло у окна и теперь молча разглядывал улицу, словно происходящее за суконным столом его совершенно не касалось.

Громов, сидевший рядом с Морозовым, нервно потер переносицу. Алексей тоже напряженно молчал, скрывая свое волнение. Последние дни во Владимире они писали код, а накануне прогнали зеленоградский массив данных через «Сферу-82», записав готовый результат на магнитный диск.

— Итак, товарищи, — голос Савельева прозвучал мягко, но в этой мягкости лязгал металл. — Мы предоставили вам опытный участок топологии. Контрольный массив. Вы утверждали, что ваш аппаратно-программный комплекс способен осуществить предварительную проверку зазоров быстрее и эффективнее, чем это делает человек за микроскопом. Мы готовы ознакомиться с результатом.

Ахметов чуть подался вперед. Усмешка стала шире. Он явно ждал либо пустой лист, либо «простыню» ложных срабатываний, где машина приняла бы технологические изгибы проводников за короткие замыкания.

Морозов промолчал. Он щелкнул замками потертого портфеля, достал сложенную гармошкой бумагу — стандартную ленту АЦПУ с перфорацией по краям — и положил ее на зеленое сукно.

Бледно-фиолетовые символы, отпечатанные старой красящей лентой, складывались в ровные колонки цифр.

— Вывод программы «СЛОЙ-81», — Морозов развернул распечатку так, чтобы она легла прямо перед Савельевым и Ахметовым. — Базовая машина — «Сфера-82». Время обработки массива — двадцать четыре минуты.

Ахметов скользнул взглядом по бумаге.

— И что мы здесь видим? — инженер ОТК хмыкнул. — Четыре координаты. Алексей Николаевич, вы хотите сказать, что на всем участке ваша умная программа нашла всего четыре ошибки?

— Одну ошибку и три угрозы, — ответил Морозов. — Первая строка показывает саму ошибку. Ее точные координаты полностью совпадают с вашим эталонным «Дефектом сорок семь-бис». Машина нашла то, что ваш ОТК заложил специально для проверки.

Усмешка Ахметова дрогнула, но не исчезла. Он посмотрел на Савельева, словно ища поддержки.

— Допустим. Вы нашли контрольную закладку. Это доказывает лишь то, что ваша программа умеет читать очевидное. А что это за три остальные строки? — Ахметов ткнул коротким пальцем в бумагу. — В этих координатах нет дефектов. Маршрутная карта чиста. Ваш алгоритм сыпет мусором. Он видит сужение там, где его нет. Я предупреждал, Валерий Константинович, гладкая математика не учитывает реальную физику кристалла.

— Математика учитывает то, что ей сказали учитывать, — сухо ответил Морозов. — Проблема не в алгоритме. Проблема в том, что ваш микроскоп видит только верхний слой маски.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь сухим тиканьем настенных часов. Руденко нахмурился, перестав барабанить пальцами по столу.

— Вы сейчас обвиняете мой отдел технического контроля в некомпетентности? — Ахметов понизил голос. — Вы, собравшие игрушку из телевизионных деталей, будете учить Зеленоград искать пробои?

Кац, до этого момента хранивший молчание, протянул руку и потянул к себе вторую стопку бумаг, лежавшую возле локтя Громова. Это были листинги исходного кода. Зеленоградский программист надел очки в роговой оправе и углубился в чтение.

— Подожди, Тимур, — бросил Кац, не отрываясь от строчек. — Тут не все так просто.

Его глаза быстро бегали по фиолетовым символам. Кац видел структуру. Он узнавал синтаксис BDS C — того самого компилятора, который неофициально передал владимирцам Юра Беспалов. Но дело было не в языке. Дело было в архитектуре. Кац видел, как грамотно высокоуровневая логика проверки состыкована с низкоуровневыми ассемблерными буферами. Громов не заставлял медленный Си работать с дисководом напрямую. Он написал жесткие, быстрые процедуры на машинном коде, которые выхватывали данные кусками и скармливали их математическому ядру. Логика проверки была кристально чисто отделена от возни с железом.

— Красиво, — тихо произнес Кац, глядя на Громова с внезапным уважением. — Вы не грузите всю маску в память. Вы решетите ее окнами. И перекрытие… вы сделали буферную зону перекрытия окон, чтобы не резать полигоны пополам.

Громов только молча кивнул, плотнее сжимая губы.

Ахметов раздраженно отмахнулся от Каца.

— Да какая разница, как они это запрограммировали! Я говорю о результате. Три ложных срабатывания! Три несуществующих дефекта, которые остановят маршрут, заставят тополога лезть в рубилит, тратить машинное время…

Ланская не участвовала в перепалке.

Тополог придвинула к себе распечатку Морозова. Ее лицо оставалось бесстрастным. Она достала из кармана жакета микрокалькулятор «Электроника Б3–21», положила его рядом с распечаткой и открыла рабочую тетрадь с таблицами допусков.

Пластиковые клавиши сухо защелкали в наступившей тишине.

Ланская ввела координаты первой «ошибочной» точки. Проверила зазор по чертежу. Затем ее пальцы быстро набрали сложную дробь.

Морозов знал, что она делает. Она применяла формулу бокового подтравливания. Ту самую поправку на физику кислотного травления, которую человек за микроскопом может упустить из-за усталости глаз, но которую машина, получив правильный коэффициент, считает безжалостно точно. Слой за слоем.

Щелчки прекратились. Ланская записала результат на полях тетради. Ввела вторую координату. Снова расчет. Снова запись.

Ахметов насупился, глядя на Ланскую. Руденко подался вперед, опираясь локтями о стол. Савельев молча наблюдал.

Калькулятор пискнул в последний раз. Ланская аккуратно, почти педантично выключила тумблер питания. Красные цифры индикатора погасли. Она взяла свой граненый карандаш и положила его ровно поверх распечатки Морозова, перечеркивая колонку координат.

Затем она подняла глаза на Савельева.

— Они правы, Валерий Константинович, — голос Ланской прозвучал негромко, но в нем не было ни капли сомнения. — Машина поймала то, что пропустил микроскоп.

Ахметов открыл рот, чтобы возразить, но Ланская перебила его, не повышая тона:

— Проектный зазор в этих трех точках в норме. На чертеже все чисто. Но если наложить маску окисла и учесть коэффициент бокового подтравливания металла для этой партии… — она постучала ногтем по экрану выключенного калькулятора. — В этих трех координатах при травлении зазор уйдет за критический допуск. Будет замыкание. Мы бы получили брак на выходе с линии, и искали бы причину неделями. Программа посчитала физику сдвига.

В кабинете повисла тишина.

Савельев не стал спорить с Ланской. Он был слишком умным аппаратным игроком, чтобы отрицать очевидное поражение. Тополог высшей квалификации признала ошибку маршрута — спорить с цифрами стало бессмысленно.

Валерий Константинович мгновенно сменил тактику.

— Блестяще, — Савельев улыбнулся. Это была широкая, почти искренняя улыбка государственного мужа, оценившего хорошую работу подчиненных. — Просто блестяще. Алексей Николаевич, Евгений Александрович. Вы доказали состоятельность вашей разработки. Зеленоград умеет признавать чужие успехи.

Он открыл плотную картонную папку.

— Мы предвидели положительный исход, — Савельев достал несколько отпечатанных листов. — Отдел документации подготовил акт приемки по теме «СЛОЙ-81». Здесь зафиксировано успешное прохождение контрольного массива, подтверждение заявленных характеристик вашей машины и рекомендация к внедрению опытного комплекса на нашем предприятии.

Громов едва заметно улыбнулся и потянулся за ручкой. Это была победа. Официальная, задокументированная победа.

Савельев придвинул бумаги к Морозову, положив рядом тяжелую ручку с золотым пером.

— Ознакомьтесь и подпишите, Алексей Николаевич. И мы сможем перейти к обсуждению графиков поставок вашего оборудования.

Морозов взял листы. Бумага была гладкой, дорогой. Текст отпечатан на хорошей машинке с четким, не прыгающим шрифтом.

Алексей придвинул бумагу поближе и начал читать акт. Он читал медленно, методично скользя напряженным взглядом по строчкам.

Морозов внимательно смотрел на границы. Он искал, где именно зеленоградцы ставят забор, ведь опытные аппаратчики никогда не бьют в лоб, а мягко забирают контроль через определения.

Первый абзац. Подтверждение факта испытаний. Все верно.

Второй абзац. Фиксация времени и точности. Отлично.

Третий абзац. Рекомендация к развертыванию опытного участка. Прекрасно.

Пункт четыре точка два.

Алексей остановил свой палец на бумаге. Его глаза дважды пробежали по одному и тому же длинному, витиеватому предложению, густо пересыпанному канцелярскими оборотами.

*«…принимая во внимание критическую важность обрабатываемых топологических массивов и недопустимость утечки технологических норм, аппаратно-программный комплекс „Сфера-82“ и его базовая операционная система переводятся в статус закрытого отраслевого оборудования с присвоением грифа „Для служебного пользования“ (ДСП) и передачей исключительных прав на архитектуру Министерству электронной промышленности…»*

Алексей почувствовал, как внутри разливается холод.

Ловушка протокола. Идеальная, гладкая, непробиваемая.

Савельев планировал поглотить «Сферу» целиком. Если Морозов сейчас поставит свою подпись, гражданская ветка проекта умрет в ту же секунду. Школы не получат компьютеры. МикроДОС и базовая система ввода-вывода окажутся под замком в сейфах Первого отдела. Любая попытка опубликовать схему в журнале «Радио» станет разглашением государственной тайны.

Зеленоград получит прекрасный, дешевый инструмент для своих инженеров, а Морозов потеряет мечту о новой массовой персональной машине.

Алексей аккуратно положил золотую ручку Савельева обратно на зеленое сукно.

— Блестящий документ, Валерий Константинович, — Морозов поднял глаза на хозяина кабинета. Голос его звучал ровно, но Громов, сидевший рядом, мгновенно подобрался, почувствовав изменение тона. — Исчерпывающий. Но в таком виде я его не подпишу.

Улыбка Савельева стала чуть жестче, словно гипс начал схватываться.

— Что-то не так с формулировками, Алексей Николаевич? Мы упустили какую-то деталь вашего триумфа?

— Вы упустили границы применимости, — Морозов сдвинул акт приемки на середину стола. — Абзац номер четыре. Вы требуете закрыть грифом саму вычислительную платформу и базовую операционную систему.

— Разумеется, — Савельев развел руками, изображая искреннее непонимание. — Алексей Николаевич, вы же взрослый человек. Вы только что доказали, что ваша машина способна анализировать допуски новейших БИС. Это секретные матрицы. Государственная тайна. Мы не можем допустить, чтобы оборудование, работающее с такими данными, имело статус открытой гражданской поделки. Это вопрос режима и безопасности.

Ахметов закивал. Руденко хмуро подтвердил:

— У нас за вынос бракованного кристалла с линии статью шьют. А вы хотите, чтобы машина, которая эти кристаллы проектирует, по кружкам пионеров гуляла?

Морозов молчал. Он понимал, что логика Савельева для советской бюрократической машины звучит абсолютно железобетонно. Возражать против режима секретности в лоб — значит подписать себе приговор.

Алексей скосил глаза к окну.

Майор Сергеев сидел неподвижно. Он не произнес ни слова за все время совещания, но Морозов вдруг кристально ясно понял истинный расклад сил в этой комнате.

Сергееву не нужна была монополия Зеленограда.

Куратор от Комитета государственной безопасности играл в свою игру. Ведомству Сергеева было жизненно необходимо иметь независимый инструмент контроля над разжиревшим, всесильным Министерством электронной промышленности. Зеленоград привык диктовать условия. Зеленоградский ОТК скрывал брак, переписывал нормы, списывал неудачи на объективные трудности. И вот сейчас какие-то выскочки из Владимира приехали и математически доказали, что хваленый микроскопный контроль Зеленограда пропускает критические ошибки.

Для Сергеева этот момент был бесценным подарком. Это был аппаратный козырь колоссальной силы, который он положит на стол в высоких московских кабинетах. «Ваши специалисты не справляются, товарищи министры. Приходится привлекать смежников, чтобы спасти процент выхода годных».

Если Савельев сейчас сожрет «Сферу», поглотит ее и закроет внутри своего контура — Сергеев потеряет этот независимый рычаг. «Сфера» станет зеленоградской, и ошибки снова будут прятать под сукно.

Сергеев не мог прямо вмешаться в технический спор. Но его молчаливое присутствие связывало Савельеву руки. Валерий Константинович не мог просто стукнуть кулаком по столу и выгнать владимирцев вон.

Опираясь на эту негласную, невидимую поддержку, Морозов пошел в контратаку.

— Валерий Константинович, — Алексей чуть наклонился вперед. — Давайте разделим мухи и котлеты. Вы правы в главном: данные секретны. Алгоритмы проверки зазоров для конкретных производственных линий — секретны. Но сама машина — это просто железо.

— Железо, которое… — начал Ахметов, но Морозов не дал ему закончить.

— Железо, которое ничего не знает о кристаллах! — жестко отрезал Алексей. — Базовая «Сфера-82» — это процессор, память и экран. МикроДОС — это просто программа-загрузчик. Она умеет читать файл с дискеты и писать файл на дискету. Ей абсолютно плевать, что внутри этого файла — рецепт борща, расчет школьной задачки по физике или секретная топология новейшего микропроцессора.

Морозов вспомнил свой спор с заводчанами и привел простое сравнение.

— Вы же не присваиваете гриф «Совершенно секретно» каждому кульману в вашем КБ только потому, что на нем чертят оборонные заказы? Вы не секретите карандаши и ватман. Вы секретите сам чертеж. И человека, который имеет к нему допуск.

Кац, слушавший этот монолог, едва заметно кивнул. Как системщик, он прекрасно понимал разницу между аппаратной платформой и прикладным софтом.

— Что вы предлагаете? — голос Савельева стал сухим, как пергамент. Он тоже уловил взгляд Морозова, брошенный в сторону молчаливого куратора.

— Я предлагаю технически грамотное разделение, — Морозов придвинул к себе чистый лист бумаги и взял карандаш. — Ядро системы — то есть аппаратная часть «Сферы-82» и базовая операционная система МикроДОС — остаются открытым универсальным профилем. Они не содержат никакой специфической отраслевой информации. А вот прикладная программа «СЛОЙ-81», ее исходные коды, матрицы допусков, библиотеки пересчета бокового подтравливания и сами рабочие дискеты с топологиями — получают статус «ДСП» и передаются в ваше исключительное ведение. Зеленоград получает настроенный закрытый фильтр в виде отдельного ПО, работающего на стандартном оборудовании.

— Удобно устроились, — процедил Ахметов. — Значит, если алгоритм пропустит дефект, отвечать будет наш Первый отдел, а ваше открытое железо останется ни при чем? Кто подписывать акт годности будет, если система наполовину гражданская?

— Я хочу, чтобы инструмент работал, а не пылился в сейфе, — парировал Морозов. — Если вы закроете базу, вы убьете возможность ее развития. Мы не сможем обновлять системные модули, не сможем улучшать работу с памятью без прохождения многомесячных согласований через ваш Первый отдел. Оставьте ядро открытым. Закрывайте данные.

Савельев молчал, глядя на Морозова долгим, оценивающим взглядом.

Затем он перевел взгляд на Сергеева.

Майор КГБ сидел в той же позе. Он медленно, почти лениво моргнул. Не было ни кивка, ни жеста. Но Савельев понял всё. Куратор не позволит Зеленограду проглотить владимирскую инициативу целиком. Инструмент контроля должен остаться независимым.

Савельев вздохнул. Это был короткий, беззвучный вздох человека, признающего временное тактическое отступление.

Валерий Константинович взял свою тяжелую перьевую ручку. Он пододвинул к себе акт приемки.

— Хорошо, Алексей Николаевич. Ваша логика… имеет право на существование. В конце концов, мы инженеры, а не бюрократы. Нам важен результат.

Он прижал золотое перо к документу и резким, сильным движением перечеркнул весь четвертый абзац. Нажим был такой силы, что острие пера прорвало плотный лист. В тишине переговорной отчетливо раздался короткий бумажный хруст.

— Мы перепишем протокол. Статус «ДСП» и исключительные права Министерства будут распространяться только на прикладной программный пакет «СЛОЙ-81» и форматы хранения топологических данных. Базовая аппаратура и операционная система остаются вне ограничений. Вас устроит такая формулировка?

— Вполне, Валерий Константинович, — Морозов позволил себе легкий кивок. — Это разумный компромисс.

— Тогда на сегодня мы закончили, — Савельев закрыл папку. — Ланская, Руденко — подготовьте списки замечаний по порядку вывода. Кац — согласуйте с товарищем Громовым форматы передачи файлов. Жду исправленный акт мне на стол через час. Свободны.

* * *

В коридоре пахло пылью и свежим линолеумом.

Громов шел рядом, шумно выдыхая воздух. Его пальцы, до побеления вцепившиеся в ручку портфеля, слегка подрагивали — отходил адреналин.

— Леш, — тихо сказал программист, когда они отошли достаточно далеко от массивных дверей переговорной. — Я думал, он нас сейчас сожрет. Когда он эту бумагу достал про закрытый статус… У меня аж в глазах потемнело. Все, думаю. Приехали.

Морозов остановился у широкого окна, выходящего на заснеженный внутренний двор института.

— Он и пытался, Жень. Это была классическая ловушка протокола. Они бьют не словами. Они бьют бумагой.

— Если бы не ты со своим кульманом… — Громов покачал головой. — Как ты вообще догадался разделить базовую часть и прикладную прямо на ходу?

— Я вовремя обратил внимание на нужную строчку, — Морозов понимающе кивнул. — Границы применимости. И еще… нам крупно повезло, что Сергеев сегодня приехал.

Громов нахмурился.

— Он же за весь час и слова не сказал. Сидел, как мебель.

— Вот именно, — Морозов устало потер шею, глядя на серые коробки зеленоградских корпусов. — Савельев не мог давить на нас в открытую при кураторе из комитета. Сергееву нужен независимый инструмент проверки, а не просто еще одна зеленоградская система. На этом и проскочили.

Морозов замолчал, чувствуя, как глубоко внутри поселяется неприятный, холодный комок.

— Они отступили, — Громов поправил куртку, глядя на закрытую дверь переговорной. — Но это временно. Подписанный акт решает только текущий спор.

Морозов кивнул. Он тоже испытывал к Савельеву профессиональное уважение. Этот человек понял свою ошибку и перегруппируется.

— Следующий конфликт придет к стыкам с машиной, — предупредил Алексей. — Зеленоград спросит, как оператор на гражданской машине увидел брак. Они потребуют показать экран, клавиатуру и плату вывода. Попытаются привязать «Сферу» к своим интерфейсам.

Морозов чуть ослабил воротник. Напряжение тяжелого разговора давало о себе знать.

— Значит, покажем им наш базовый порядок работы раньше, чем они навяжут свой, — сказал Алексей, отворачиваясь от окна. — Заберем исправленный акт, Женя, и идем прямо в лабораторное крыло НЦ.