Слава Крылов шёл навстречу с узким рулоном чертежей под мышкой и уже на ходу сверял свои часы с настенными над дверью. Увидев Морозова в коридоре второго этажа, возле перехода в административный корпус, он ускорил шаг и придержал тяжёлую створку.

— Алексей Николаевич, как раз вовремя, — сказал он и пожал Морозову руку. Громову и Липатову кивнул отдельно. — Савельев уже в зале. Две минуты у нас есть, пока все рассаживаются.

Они пошли рядом. Коридор был широкий, с высоким потолком, глухими дверями лабораторий и табличками, где длинные названия отделов не помещались в одну строку. За одной дверью глухо стучала машинка, за другой кто-то негромко спорил о графике испытаний.

— Сразу скажу главное, — Слава понизил голос, но не сделал из этого тайны. — Савельев прошлый разговор помнит. Идею он с ходу не отвергает, иначе вас бы сегодня не слушали. Но если услышит, что вы хотите переделывать весь маршрут, закроет вопрос за пять минут.

Морозов понял: Савельев просто сменил способ спора. После прошлого техсовета пустая насмешка над владимирцами уже выглядела бы слабостью. Теперь он будет искать место, где опыт не проходит по маршруту, актам и ответственности, и там остановит его совершенно законно.

Морозов нащупал в кармане три плотные карточки.

— Условия опыта мы как раз и привезли.

— Тогда держитесь за них, — сказал Слава. — Тут спор пойдёт с двух сторон. Сначала топология: это уже не принципиальная схема, а рисунок будущего кристалла по слоям — где металл, где диффузия, где контактные окна и зазоры. Потом технологический маршрут: как этот рисунок проходит через рубилит, плёнку, фотоповторитель и травление, пока не становится реальным участком на пластине.

— То есть Ланская будет смотреть, что нарисовано, а Руденко — что из этого реально получится в цехе? — уточнил Громов.

— Грубо, но верно, — сказал Слава. — Для них бумажная координата ещё не дорожка на кремнии.

Липатов достал блокнот и, не сбавляя шага, сделал короткую пометку.

— Выписка, сверка, подпись, — сказал он.

— И акты, — добавил Слава. — Брак здесь не просто лежит в шкафу, а числится. Плюс у Научного центра свои большие ЭВМ, свои программы и порядок записи на носители. Так что лучше сразу говорить честно: первый опыт, ручной ввод, никаких обещаний про чужие машинные массивы.

— Спасибо за предупреждение, — сухо сказал Громов.

Перед дверью зала техсоветов Слава остановился и перехватил рулон поудобнее.

— Спорить будут по делу. Каждый отвечает за свой участок.

— Так и должно быть, — ответил Морозов.

В зале уже шумели стульями. На боковой доске ещё не стёрли расчёт по выходу годных кристаллов с какого-то предыдущего обсуждения; рядом на передвижном экране булавками закрепили помятую диаграмму технологического маршрута. На подоконнике лежали две папки, перевязанные тесьмой, и картонный тубус с чертёжными копиями.

Савельев сидел ближе к середине стола и разговаривал с Руденко, но при входе владимирцев сразу поднял голову.

— Алексей Николаевич, проходите, — сказал он. — Начнём без промедления.

Морозов кивнул присутствующим и остановился у небольшой деревянной трибуны сбоку от доски. Лак на её краю холодил пальцы; поперёк поверхности тянулась старая царапина, будто кто-то когда-то провёл по дереву металлической линейкой. Он положил перед собой три карточки. На каждой было всего по нескольку слов: исходные данные, условия опыта, остановка.

Справа от трибуны устроились Громов и Липатов. Евгений поставил портфель на колени и прижал обеими руками; внутри лежали черновики программ, выписки и листы с пометками, которые он всю дорогу боялся перепутать. Сергей Дмитриевич разложил блокнот, карандаш и тонкую папку с выписками. Со стороны он казался спокойным, но Морозов уже знал эту неподвижность: перед спором Липатов всегда слушал именно так, будто заранее примерял каждую формулировку к будущему протоколу.

Напротив рассаживались зеленоградцы, и после слов Славы Морозов уже понимал, за каким участком сидит каждый. Ирина Павловна Ланская придвинула лист с координатной сеткой и положила рядом цанговый карандаш. Руденко сел чуть боком, чтобы видеть и доску, и докладчика. Ахметов аккуратно выровнял папку с актами испытаний. Кац посмотрел поверх очков на Громова и задержал взгляд дольше, чем требовала обычная вежливость. Гальперин держал перед собой чистый лист, но ручку пока не открыл. У стены, возле плотно задвинутых штор, сидел незнакомый Морозову человек в тёмно-сером костюме с раскрытым блокнотом на коленях.

Савельев постучал костяшками пальцев по столу. Разговоры стихли.

— Товарищи, переходим к вопросу о владимирском предложении, — сказал он. — Алексей Николаевич, прошлый разговор мы помним. Общий разговор о будущем автоматизации уже был. Сегодня нам нужен ограниченный опыт, который можно провести без ущерба для текущего маршрута. Слушаем вас.

Морозов на секунду посмотрел на свои карточки. После гостиничных черновиков они казались слишком простыми, зато на них осталось только то, за что можно было отвечать.

— Здравствуйте, товарищи, — сказал он. — Спасибо, что нашли время. Мы предлагаем начать с одного оформленного случая брака и одной проверочной задачи. Наша цель сейчас простая: показать, где малая машина может помочь на более раннем этапе, и сразу определить, где этот опыт должен остановиться.

Он сдвинул первую карточку к краю трибуны.

— Вы знаете, как возрастает стоимость отбраковки к концу маршрута, — сказал Морозов. — Я только напомню порядок. Сначала занято машинное время большой ЭВМ, затем подготовлены материалы, вырезан рубилит, сделан фотошаблон, проведены технологические операции по пластине. Потом кристалл идёт на контроль, а труд цеха уже затрачен. Если дефект найден после посадки в корпус и разварки выводов, к убыткам добавляются сам корпус, золото, повторные испытания, акты брака и расследование причин.

Ахметов чуть заметно повернул карандаш в пальцах. Ланская не записывала; она смотрела на доску, будто уже примеряла слова Морозова к реальному слою.

Морозов взял мел и на свободном краю доски набросал короткую цепочку: «геометрия слоя — проверка — ручная правка — маршрут». Подумал и рядом поставил вопросительный знак.

— Для удобства мы называем это «СЛОЙ-81», — сказал он. — Это комплекс промежуточной проверки топологии: программа, правила ввода, контрольная сверка и лист результата. Он может работать на малой машине вроде будущей «Сферы-82», потому что у нас уже есть задел по железу и программам. При свободном машинном времени тот же порядок можно перенести и на большую ЭВМ. Сейчас на столе практический порядок работы для первого опыта: взять разрешённые данные, бумажные или машинные, привести их к единой записи, проверить один фрагмент и получить результат, который можно повторить.

Он постучал мелом по первому звену цепочки.

— В первом опыте «СЛОЙ-81» будет вспомогательной программой для предварительной проверки ограниченного фрагмента. Мы берём один слой или его часть, вручную вводим разрешённые координаты и смотрим только грубые геометрические нарушения: зазор, пересечение, неверное перекрытие контактного окна. На выходе программа должна дать таблицу подозрительных мест и контрольную сумму входных данных.

Кац чуть заметно усмехнулся при слове «ручной». Громов напрягся, но промолчал.

— Решение остаётся за топологом, — продолжил Морозов. — Машина ничего не передаёт в производство. Она помогает раньше увидеть место, которое человек потом проверит по своим правилам.

Морозов повернулся к Савельеву.

— Для первого шага нам нужен оформленный объект, на котором можно проверить саму пригодность подхода: известный случай брака и разрешённая выписка по нему.

Ланская наконец подняла карандаш.

— Сам он не появится, Алексей Николаевич. Кто будет делать выписку координат? Тополог? Тогда ему придётся потратить на это рабочий день. Техник? Тогда мы получим ошибки переписывания. Если выписка идёт от машинного массива, нужен человек, который понимает, где номер слоя, где масштаб, где служебная отметка. Для вас это один ограниченный опыт, а для отдела — сорванный пересчёт.

Она говорила без нажима. От этого вопрос звучал жёстче.

— И ещё, — Ланская постучала карандашом по своему листу, — какой именно допуск вы проверяете? Красивое слово «зазор» ничего не значит. На одном слое одно правило, на переходе другое, возле контактного окна третье. Если ваша программа выдаст мне двадцать подозрительных мест, кто решит, какие из них настоящие?

Морозов кивнул и сделал пометку на краю карточки.

Руденко не стал ждать своей очереди.

— Бумажная координата — ещё не фотошаблон, — сказал он. — На бумаге у вас линия получается ровной. В реальном маршруте рубилит тянется, плёнка меняет размер, фотоповторитель вносит свою погрешность. Тополог может оставить зазор, а после перевода на фотошаблон он станет меньше. Или наоборот. На экране у вас будет порядок, а на травлении выйдет перемычка.

Он повернулся к Ланской:

— Ирина Павловна это каждый день руками ловит. Математика может быть верной, а материал всё равно живёт отдельно от бумажной сетки.

Ланская не улыбнулась, но карандаш перестала крутить.

Ахметов открыл папку. Бумага внутри была разлинована таблицами, и сама папка выглядела весомее любого устного согласия.

— Меня интересует, как вы этот результат собираетесь оформлять, — сказал он. — Допустим, вы получили выписку, ввели координаты и нашли совпадение с известным отказом. Что это доказывает? Что бумажную выписку без ошибки перенесли в память вашей машины? Что исходная геометрия была плохой? Что стенд правильно забраковал кристалл? Или что все три причины случайно сошлись?

Он перевернул лист.

— Средство контроля должно иметь границы. Кто подтверждает данные? Каким актом списан материал? Где лежит пластина? Кто поручится, что ваша работа не испортит отчётность отдела контроля? Списанный брак тоже не песок на дворе. Он числится, хранится, передаётся и уничтожается по правилам.

Липатов сделал короткую пометку. Морозов заметил: именно этот вопрос Сергей Дмитриевич ждал с самого утра.

Кац неторопливо снял очки, протёр стекла сложенным носовым платком и надел обратно.

— А я пока не услышал главного для своего участка, — сказал он. — В каком виде ваша группа получает данные? Бумажная распечатка — это один язык. Машинный массив на большой ЭВМ — другой. На ленте один формат записи, в перфокартах другой, в наших служебных программах третий. Там есть сетка, масштаб, условные номера слоёв, отметки библиотек, признаки повторяющихся ячеек. Ваша разработка может быть полезной, но вы не можете обещать, что она поймёт зеленоградские массивы по одному внешнему виду распечатки.

Громов резко вдохнул. Морозов краем глаза увидел, как его пальцы сжали защёлку портфеля.

— Роман Борисович, — начал Евгений.

Морозов поднял ладонь, останавливая его. Евгений сжал губы и откинулся на спинку стула. Вступать в спор о форматах без самих форматов на руках было самоубийством.

Савельев едва приметно кивнул, оценив, что владимирцы не сорвались в слепую защиту.

— Вопрос по форматам принимается как критический, — ровно сказал Морозов, делая пометку на карточке. — Мы к нему обязательно вернемся. Кто следующий?

Гальперин снял колпачок с ручки. До этого он слушал как человек, которого тревожила сама постановка задачи.

— Меня волнует не только формат одной выписки, — сказал он. — У Научного центра уже есть свои локальные вычислительные средства, свои программы, свои библиотеки и свой порядок работы с большими машинами. Если каждая группа начнёт приносить свою микро-ЭВМ со своим порядком записи, мы получим разнобой. Сегодня «СЛОЙ-81», завтра ещё три подобных средства, послезавтра никто не сможет понять, какие данные откуда пришли и кто за них отвечает.

Он посмотрел на Громова:

— Микро-ЭВМ мало быть удобной у стола. Ей придётся ужиться с уже существующей линией.

Савельев сцепил пальцы. В комнате стало тише; даже карандаш Ланской замер на полях.

— Алексей Николаевич, — сказал он, — в прошлом году вы уже приходили к нам с сильной идеей. Слишком смелой, чтобы от неё можно было просто отмахнуться. Но после доклада фотошаблон сам не появляется, и хорошая мысль не отменяет технологический план цеха.

Он говорил ровно, без прежней резкости, и от этого Морозову стало труднее.

— У нас уже был такой случай со стендом контроля, — продолжил Савельев. — Измерительная цепь дала паразитную ёмкость, сигнал кристалла исказился, линия встала, потом неделю разбирались, где дефект: в кристалле, стенде или самой проверке. Все хотели как лучше. В результате получили остановку и стопку объяснительных. Поэтому вопрос простой: как вы поставите опыт так, чтобы возможная ошибка проверки не оказалась вреднее самого дефекта?

Молчаливый наблюдатель у стены сделал запись. Ручка прошуршала по бумаге тихо, но отчетливо.

Морозов посмотрел на свои три карточки и понял, что часть написанного придётся убрать.

Он перевернул первую карточку лицом вниз.

— Тогда договоримся сразу: на первом шаге работаем без машинного времени ваших ЭВМ, — сказал он.

Кац чуть поднял брови. Громов повернул голову так резко, что скрипнул стул.

— Лёша…

— Без машинного времени, — повторил Морозов спокойно. — Роман Борисович прав. Пока у нас нет описания формата и ответственного человека с вашей стороны, любая программа преобразования данных будет самодеятельностью. Мы начнём с бумажной выписки и ручного ввода. Да, это медленнее. Зато сразу видно, где ошибка программы, где ошибка переписывания, а где дефект в исходной геометрии.

Липатов кивнул, не поднимая глаз.

— Топологов постараемся не отвлекать, — Морозов повернулся к Ланской. — Нам нужен уже оформленный фрагмент, на котором работа завершена и причина брака известна. Если выписку может подготовить техник из архива по имеющимся документам, хорошо. Если нет — мы сами введём только то, что вы разрешите переписать под контролем вашего человека. В маршрут мы не предлагаем вносить исправления: выдаём список координат, где наша проверка нашла нарушение, и сверяем его с уже известным отказом.

Ланская слегка прищурилась.

— То есть вы не просите мой отдел проверять все ваши находки?

— Нет. На первом опыте вы даёте нам один известный случай и потом смотрите, совпал ли наш вывод с уже оформленным браком. Если мы укажем двадцать ложных точек, опыт не удался. Если промолчим там, где отказ известен, тоже не удался.

Ланская провела карандашом по краю листа.

— Это честнее, — сказала она. — Но тогда не называйте это проверкой топологии. Это проверка вашей способности прочитать один оформленный случай.

— Запишем именно так, — сказал Морозов.

Липатов уже записывал.

Морозов повернулся к Руденко:

— Физику фотошаблона мы на первом шаге не заменяем. Плёнка, натяжение, масштаб и фотоповторитель остаются за вами. Мы берём тот случай, где производственный маршрут уже показал брак. Наша задача — понять, есть ли в исходной геометрии признак, который можно было увидеть раньше. Если брак возник только из-за материала, травления или смещения на оборудовании, «СЛОЙ-81» должен выдать пустой список подозрительных мест. Это тоже результат.

Руденко хмыкнул.

— Пустой список удобнее всего подогнать.

— Тогда увидите плохую программу и закроете вопрос, — ответил Морозов.

Громов тихо фыркнул. Кац чуть тронул уголок губ.

Ахметов постучал пальцем по папке.

— Со списанным материалом всё равно нужен порядок.

— Поэтому к вам, Тимур Рашидович, отдельная просьба, — сказал Морозов. — Нужен не сам кристалл и не пластина на руки. Нужна разрешённая выписка из изолятора брака: номер случая, тип отказа, слой или участок, который можно обсуждать в рамках нашего допуска. В нашей тетради появится только то, что вы позволите занести. Сама единица брака остаётся у вас.

Ахметов не ответил сразу. Он перелистнул две страницы, нашёл чистое поле и сделал там короткую отметку.

— Изолятор брака по форме номер четыре, — сказал он. — Там есть оформленные случаи брака микросхем памяти. Но я не отдам вам даже бумагу без визы лаборатории и без отдельного журнала.

— Журнал заведём здесь, — вставил Липатов. — Номер объекта, источник выписки, кто разрешил переписать, кто вводил, контрольная сумма введённых данных, результат проверки, решение о продолжении или остановке. Никаких устных переносов. Если хотя бы один пункт не заполнен, опыт не засчитывается.

Ахметов посмотрел на Липатова внимательнее, чем раньше.

— Вы метролог?

— Я инженер, — ответил Липатов. — Если начать без журнала, потом все ищут крайних.

Савельев слегка шевельнул пальцами, но промолчал.

Кац откинулся на спинку стула.

— Ручной ввод всё равно требует порядка, — сказал Кац. — Как у вас будет устроена строка?

Громов уже был готов. Морозов кивнул ему: теперь можно.

— Сделаю жёсткую форму ввода, — сказал Громов, тщательно подбирая слова. — Номер слоя, порядок координат, признак брака, служебные отметки, контроль. Сначала всё будет идти с разрешённой бумажной выписки.

Кац, похоже, ожидал самоуверенного обещания прочитать любой формат и потому на секунду замолчал.

— Разумно, — сказал он наконец. — Но ручной ввод тысячи координат тоже породит мусор.

— Породит, — согласился Громов. — Поэтому и нужна контрольная сумма по каждой странице ввода. И сверка по распечатке. Если человек при вводе ошибся, это должно всплыть до проверки геометрии.

— Тот, кто будет вводить данные, — это вы?

— На первом шаге — я. Если Алексей Николаевич не найдёт мне человека, у которого глаза не устанут после третьей сотни чисел.

Ланская неожиданно сказала:

— У нас есть техник, которая ведёт архивные выписки аккуратнее половины инженеров. Но я не обещаю, что у неё будет на это время.

— Я и не прошу этого обещать, — ответил Морозов. — Сначала объект. Потом станет понятно, сколько труда потребует опыт.

Гальперин наконец сделал первую запись на своём листе.

— Я хочу, чтобы в решении было отдельно сказано: владимирская машина не вводится в линию Научного центра как обязательный элемент. Она работает рядом, на одном разрешённом случае. Если опыт даст пользу, следующий разговор будет о порядке обмена и общих правилах, а не о подчинении нашей линии вашему порядку записи.

Слово «подчинении» прозвучало сухо, без обиды. Громов перевёл взгляд на Каца.

— Согласен, — сказал Морозов раньше, чем Евгений успел ответить. — На вашу линию мы не претендуем. Если опыт даст пользу, порядок обмена обсудим отдельно.

— И слово «унифицированный» сегодня больше не произносите, — добавил Гальперин.

— Договорились, — спокойно ответил Морозов.

На обороте первой карточки он дописал в углу: «один разрешённый случай».

Савельев медленно расцепил пальцы.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда так и запишем: речь идёт о подготовке ограниченного опыта. Доступа к линии и машинного времени это решение не даёт. Всё, что шире одной разрешённой выписки, пойдёт отдельным вопросом.

Морозов кивнул.

Савельев посмотрел на Ахметова.

— Тимур Рашидович?

Ахметов закрыл папку, но ладонь с неё не убрал.

— Только через изолятор брака, только оформленный случай и только журнал. К тому же я хочу видеть критерии прекращения опыта: при каком результате работу сворачиваем без споров.

Липатов поднял карандаш.

— Общие критерии лучше описать сразу. Если нет связанного акта, сорвался ввод или программа не нашла известный дефект, продолжать нечего. А предельное число ложных срабатываний установим после выбора объекта, но до ввода: пока мы не видели выписку, эту цифру можно только выдумать.

— До ввода, — уточнила Ланская.

— Именно, — сказал Липатов.

Руденко провёл большим пальцем по краю стола.

— Мне нужно видеть, что вы называете геометрическим признаком. Не общими словами. На одном примере: здесь контактное окно, здесь дорожка, здесь зазор. Если вы проверяете только прямоугольники на бумаге, так и пишите.

— Напишем, — сказал Морозов. — И попросим вас проверить формулировку до начала работы.

Руденко кивнул и отодвинул лист к Савельеву.

Кац посмотрел на Громова.

— А я хочу копию описания формата входных данных. Не код, не программу, а бумагу: как вы обозначаете слой, координаты, порядок обхода и контрольную сумму. Чтобы потом не выяснилось, что вы проверяли не зеленоградскую выписку, а собственную запись.

Громов ответил не сразу. Он провёл пальцем по защёлке портфеля и посмотрел на свой блокнот.

— Получите, — сказал он. — Только без права смеяться над почерком.

— Над почерком не обещаю, — сухо сказал Кац. — Над форматом — посмотрим.

Руденко молча поставил на своём листе короткую галочку. Савельев придвинул к себе чистый лист.

— Тогда решение такое, — произнёс он и начал писать, проговаривая вслух. — Разрешить группе из Владимира подготовку ограниченной опытной работы на базе тринадцатой лаборатории. Предмет — один оформленный случай брака микросхемы памяти из изолятора по форме номер четыре. Работа ведётся по разрешённой бумажной выписке, без изъятия образца, без вмешательства в действующие стенды, без загрузки вычислительного комплекса и без обращения к машинным массивам Научного центра.

Наблюдатель у стены поднял голову.

Савельев продолжил и быстро записал фамилии в столбик.

— Ланская, Руденко — топология и маршрут. Ахметов — брак и журнал. Громов, с вас описание формата входных данных для Каца. Гальперин смотрит, чтобы опыт не задел линию Научного центра. Со стороны Владимира ответственными считаем Морозова, Громова и Липатова. На подготовку объекта и методики — неделя. Потом соберёмся ещё раз и отдельно решим, можно ли делать первый прогон.

Морозов хотел было сказать, что управятся быстрее, но остановился. В зеленоградских условиях неделя выглядела почти щедрым сроком.

— Принимаем, — сказал он.

Савельев положил ручку.

— Алексей Николаевич, — сказал он уже тише, — меня смущает любая идея, последствия которой нельзя проконтролировать по бумагам. Покажете на одном браке, что умеете отвечать, — будем говорить дальше.

— Именно за этим мы и приехали, — ответил Морозов.

Он сказал это ровно. Липатов тем временем подчеркнул в блокноте слово «неделя».

Наблюдатель закрыл блокнот. Металлическая клипса сухо щёлкнула.

Расходились не сразу. Ланская подошла к Руденко с листом, и они вполголоса стали спорить о том, какой случай брака вообще можно показывать владимирцам без лишних объяснений. Ахметов уже писал на полях своей папки номера форм. Кац задержался у стола Громова.

— Евгений Александрович, — сказал он, — я пришлю вам образец нашей записи. Там рядом стоят условный номер слоя и номер операции в маршруте. На бумажной выписке их легко спутать, особенно если не видеть полной папки.

— Тогда начнём с образца, — сказал Громов. — Разведу их в разные поля.

— И отдельно отметьте источник, — добавил Кац. — Одна и та же цифра в разных папках может означать разные вещи.

Громов кивнул. Раздражение ушло: Кац говорил не для того, чтобы поставить его на место, а чтобы первый опыт не утонул в чужой нумерации.

— Принято, — сказал он. — Сначала договоримся о записи, потом будем считать.

Липатов тем временем уточнил у Ахметова номер журнала и шифр папки изолятора брака, аккуратно переписал их в блокнот. Потом сверил запись с шифром на папке Ахметова и поставил рядом короткую черту.

В коридор они вышли молча. За дверью техсовета воздух казался прохладнее. Где-то в глубине здания звякнула тележка, потом послышались быстрые шаги и женский голос, называющий номер лаборатории.

У проходной Громов первым нарушил молчание:

— Значит, первый шаг даже не вычислительный, — сказал он. — Сначала придумываю, как эти координаты вообще записывать на бумаге так, чтобы потом самому же не утонуть в цифрах.

— Зато никто не сможет сказать, что ты исказил их машинный формат, — заметил Липатов.

— Сергей Дмитриевич, вы умеете утешить так, что хочется сразу списать себя по акту.

Липатов застегнул пальто.

— Сначала нужно получить саму выписку. Потом понять, кто её переписывал, по какой сетке, где масштаб, где слой, где признак брака. Если на бумаге третий слой, а в акте четвёртый, нас остановят раньше первого ввода.

— Кац остановит, — сказал Громов. — И будет прав, что самое неприятное.

Морозов толкнул тяжёлую дверь. Снаружи ударил январский воздух, сухой и резкий. По ступеням тянуло снежной пылью; у фонаря дворник сгребал жёсткий снег к бордюру.

— Вечером садимся за формат ввода, — сказал Морозов, спускаясь с крыльца. — И сразу отмечаем, что просим у Ахметова, Ланской и Руденко. Кац должен увидеть в нашей бумаге слой, координату, масштаб и контрольную сумму.

Липатов убрал блокнот во внутренний карман.

— По Научному центру отдельный лист не заводим, — добавил Морозов. — В протоколе уже сказано: их линию не трогаем.

Громов сунул руки в карманы и пошёл рядом.

— Ты понимаешь, что мы сейчас взялись за самую нудную часть работы? Ещё не программу писать, а готовить для неё чужой брак на бумаге.

Морозов усмехнулся, но не стал спорить.

— С этого и начинается нормальная рабочая программа.

Громов посмотрел на него исподлобья.

— С бумажной скуки?

— С исходных данных, — ответил Морозов. — Без них твоя программа будет ловить наши же ошибки.

Громов помолчал. Потом коротко кивнул.

— Ладно. Тогда вечером набросаю формат ввода. Без красоты. И отдельную проверку, чтобы сразу ловить самые грубые ошибки ввода.

— Начните с собственных, Евгений Александрович, — сказал Липатов.

— Договорились. Сегодня мои ошибки первые в списке.

Они свернули к ведомственной гостинице. В окнах соседнего корпуса горел ровный белый свет; за стеклом двигались люди в халатах и тёмных пиджаках.

Алексей шёл первым. В кармане пальто у него лежали те самые три карточки. На обороте первой так и осталась короткая пометка: «один разрешённый случай».