Глава 4

Каждое утро начиналось с криков Фариды. Я уже перестала различать, во сколько просыпаюсь. Это было похоже на сон, из которого невозможно вырваться. Всё сливалось в одну бесконечную цепь: холодное утро, грубый голос, запах сырого камня. Меня вытаскивали из жалкой, тёмной комнатки и вели к Фариде, как на казнь. Снова и снова, пока я не стала почти невосприимчивой к её крикам и угрозам. Почти.

«Будешь чистить полы в зале,» — сказала она мне сегодня утром, её голос был хладнокровным, как лёд. Фарида даже не смотрела на меня, когда отдавала приказ, её губы изгибались в жестокой усмешке. Она не давала мне права на протест. Она видела в этом что-то личное, будто бы каждое моё наказание было её маленькой победой. А ведь когда-то я заступилась за нее…Только она наоборот считала, что ее наказали из-за меня.

Я молча взяла ведро и щётку, опустила глаза и пошла туда, куда мне велели. В моём положении не было смысла спорить. Единственное, что оставалось, — терпеть. Но я ненавидела это. Каждая унизительная задача, каждое задание сжимало меня, будто петля на шее. Я опускалась на колени и начинала скрести полы, а Фарида наблюдала. Всегда. Я чувствовала её взгляд, как удар хлыста. Холодный, насмешливый, жестокий. Я пыталась уйти в свою собственную реальность, где я сильнее, чем она думает, где эта щётка — оружие, которым я буду бороться, пока она не осознает, что не сломила меня.

Но пока реальность оставалась прежней. Я терла полы до боли в пальцах, пока кожа не становилась красной и не начинала трескаться. Снова и снова. И каждый раз я слышала её голос, который резал, как нож, заставляя меня сгибаться ниже. Я чувствовала на себе её холодное удовлетворение. Ей нравилось смотреть, как я прогибаюсь, как мои руки дрожат, но я продолжаю. Другие женщины проходили мимо. Они видели меня. И я видела их — тех, кто ещё недавно склонял передо мной головы, улыбался, когда я заходила в комнату. Теперь их взгляды были наполнены презрением и скрытым удовольствием. Это был спектакль, который они хотели наблюдать до конца. Удивительно, как быстро они изменились. Или, может быть, они всегда были такими, а я просто не замечала? Теперь их шепот был подобен яду, который проникал в каждую клеточку моего сознания, даже когда я старалась не слушать.

«Вот что бывает с теми, кто задирает нос выше положенного,» — услышала я однажды. Старая, толстая женщина с кривой улыбкой стояла, прислонившись к стене, и смотрела, как я несу ведро с водой. «Была высоко, а теперь ползёт в грязи, где ей и место.» Я почувствовала, как в груди вспыхивает злость, но я молча прошла мимо. Мне не хватало дыхания, чтобы отвечать. Я не могла позволить себе кричать. Это было бы победой для них.

Но внутри я кипела. Каждое слово, каждый взгляд, который скользил по мне, как лезвие, делал меня сильнее. Я собирала их ненависть, как капли яда, чтобы однажды найти способ использовать её против них. Они думали, что я сломана. Что я больше ничто. Но я не позволю им увидеть, как их насмешки касаются меня. Я не дам им этого удовольствия.

Фарида не упускала случая напомнить мне, что я здесь лишь для того, чтобы служить. Она словно наслаждалась тем, что имела власть надо мной. Каждый мой шаг, каждое действие — всё вызывало в ней придирки. Даже если я всё делала идеально, она находила способ унизить меня.

«Не смотри на меня так, как будто ты имеешь право, — произнесла она однажды, когда я подняла на неё глаза. — Ты будешь смотреть в пол, когда я с тобой говорю, поняла?» Её голос был низким, как гул грозы, медленно приближающейся. Я опустила глаза, сжав зубы, но она видела, что я ненавижу её. И эта ненависть, кажется, питала её, как вино питает жаждущего.

Она заставляла меня мыть полы, потом грязные котлы, потом снова мыть полы, пока мои руки не покрывались язвами от щёлочи. Я чувствовала, как моя кожа горит, но продолжала работать, делая всё, чтобы не думать о боли. А Фарида просто стояла и наблюдала, будто это был спектакль, поставленный специально для неё. Иногда она тихо хмыкала, и это было хуже любых слов. В один из таких дней я стояла у огромных котлов, наполненных кипятком. Мне нужно было нести вёдра с горячей водой для омовений, которые готовились для других женщин гарема. Я всегда делала это быстро и бесшумно, чтобы не привлекать лишнего внимания, но в этот раз что-то пошло не так. Одно из вёдер выскользнуло из моих рук, и горячая вода пролилась на мою руку. Я почувствовала, как кожа мгновенно обожглась, будто её пронзили раскалённым железом. Боль была такой острой, что я чуть не вскрикнула.

Фарида увидела это. Её глаза вспыхнули, и я поняла, что это момент, которого она ждала. «Неловкая, бесполезная девка!» — закричала она, её голос был резким и громким, как хлёсткий удар. Она подошла ко мне, выхватив ведро из моих рук, и бросила его на пол так, что вода разлетелась во все стороны. Я чувствовала, как обожжённая кожа на руке пульсирует, но молчала, стискивая зубы.

«Ты не можешь сделать даже это, а хочешь, чтобы тебя уважали?» — она произнесла это с ядовитой усмешкой. «Работай. Никто не будет жалеть тебя. И я запрещаю кому-либо помогать этой никчёмной!» — её голос был таким холодным, что я почувствовала, как он пробирается под кожу. Она говорила это всем вокруг, чтобы даже у самых жалостливых не возникло желания предложить мне помощь.

После того, как меня заставили закончить работу с обожжённой рукой, я старалась ускользнуть незаметно, скрыться в коридорах дворца, как ничтожная тварь, которой и стала. Кожа на ладони горела, будто внутри огонь, и каждый шаг, каждое движение отдавалось тупой, мучительной болью. Я чувствовала, как обжигающее тепло расползается по руке, пульсирует в пальцах. Хотелось застонать разрыдаться, но я не могла позволить себе слабость. Здесь, где каждый взгляд цепляется за твою боль, чтобы смаковать ее, любое проявление слабости — это подарок врагам. А потом я увидела КОРОЛЕВУ. Она шла, задрав голову в шикарной одежде, вся в золоте с броским макияжем. Довольная собой в окружении своих шавок.

Я опустила глаза, стараясь пройти мимо, но Лейла заметила меня сразу. Секунда — и я уже услышала её медленные шаги. Она не просто шла ко мне, она подбиралась, как хищница, чьи когти царапают каменный пол. Её губы изогнулись в улыбке, тонкой, как лезвие ножа, хищной, но столь сладкой, что на миг я растерялась. Будто передо мной была не женщина, а сама смерть, красивая и жестокая, завораживающая и беспощадная.

«Бедная девочка…» — её голос был как шёлк, мягкий, тягучий, но я чувствовала, как под этим шёлком скрывается серная кислота. Она сделала шаг ближе, и я уловила знакомый, удушающий аромат её духов — тяжёлый, сладковатый, с горькой ноткой мускуса. Этот запах всегда оставлял за собой шлейф, как тонкий яд, который впитывался в кожу и не исчезал. Я уже знала, что, вдохнув его, не забуду больше ни один момент, когда она будет рядом.

«Ты всё ещё надеешься, что сможешь выбраться из всего этого?» — прошептала она, её глаза блеснули, будто в них мелькнул отблеск света. В этом блеске не было ничего тёплого — только холодная насмешка, таящая под собой бездну злорадства. Её взгляд скользнул вниз, останавливаясь на моей руке, где красовался воспалённый ожог, и я почувствовала, как она растянула свои губы в ещё более широкую улыбку.

Я машинально сжала руку в кулак, чтобы скрыть дрожь, но было поздно — она уже увидела всё. Боль пронзила меня, но я заставила себя молчать, стиснув зубы так, что челюсти свело. Стыд и унижение пульсировали в такт быстро бьющемуся сердцу, но я упрямо держалась, не позволяя ни единому звуку вырваться наружу. Лейла наслаждалась этим зрелищем, как вампир, пьющий кровь своей жертвы.

«Ты думала, что тебе все сходит с рук?» — продолжила она, и её голос напоминал шёпот змеи. Её слова плавно обвивались вокруг меня, душили, сжимали, и я чувствовала, как воздух становится гуще, как будто я тонула в её жестокой, липкой ласке. Лейла медленно наклонилась ближе, чтобы её слова касались только меня, чтобы никто другой не услышал их. Это была её привилегия — унижать меня так, чтобы никто не знал, насколько глубоко она проникает своими словами.

«Теперь ты на своём месте,» — тихо добавила она, наклоняясь ко мне так, что я могла видеть каждую мелкую черту её лица. Она была прекрасна — красота гиены, которая слепит и ранит, но эта красота была ложью, скрывающей мрак её души. Её глаза изучали меня с холодным, ледяным удовлетворением, и я почувствовала, как внутри всё стынет. Я знала, что это её момент триумфа, её миг, когда она может воздвигнуть себя на пьедестал, обратив моё падение в своё торжество.

«И оставайся здесь. Потому что выше тебе уже никогда не подняться,» — она произнесла это так тихо, что её слова резали, как лезвие, скользящее по коже. Она наслаждалась этим зрелищем, её глаза сверкали торжеством. Казалось, что даже воздух вокруг нас стал гуще, насыщеннее её довольством. Я почувствовала, как внутри всё закипает.

- Когда-нибудь он узнает кто это сделал…, - я посмотрела ей прямо в глаза и сжала челюсти.

- Знаешь, Женя… — вдруг добавила она, и её голос стал ещё ниже, почти интимным, как у любовника, шепчущего на ухо. - Иногда я жалею, что тебя не убили тогда, когда всё это началось. Может, было бы лучше для всех, если бы тебя просто стерли с лица земли, а не оставили гнить здесь, как никчёмный мусор.

Она наклонилась ещё ближе, так что её дыхание коснулось моего уха, вызывая мурашки на коже.

- Но нет… Я рада, что ты жива. Потому что теперь я могу видеть, как ты мучаешься. И это — моё лучшее утешение.

Я почувствовала, как её слова жалят, как яд, проникающий в каждую жилку. Это было как удар в самое сердце, как открытая рана, которую она снова и снова царапала, наслаждаясь тем, как я пытаюсь сохранить остатки гордости. Лейла смотрела на меня, и её взгляд был как удавка, медленно сжимающаяся вокруг моей шеи.

- Ты жалкая, — сказала она, отступив на шаг и взглянув на меня сверху вниз. «И мне нравится, что ты это знаешь. Ты никогда больше не станешь тем, кем была. Никогда.

Она произнесла последнее слово с особым нажимом, как будто ставила точку в предложении, которое означало конец моей жизни.

Я молчала. Не потому что не могла сказать что-то в ответ. А потому что знала, что любой ответ — это её победа. Мои слова не могли бы её ранить, не могли бы сокрушить её самодовольную уверенность. И от этого внутри меня всё разрывалось, но я держалась, стиснув зубы до боли, чтобы не дать ей увидеть, как она меня ранит.