Эпилог

Грим

Астория Девлин Темпест. Клара Уитмор. Дороти «Дот» Эллисон. Сильвия Харт. Вивиан Прайс. Колин Мерсер. Уэнди Холлоуэй. Эллисон «Элли» Шоу. Рэйчел ДеВитт. Натали Кин. Джулия Рен. Элизабет Родс. Бритта Армстронг.

Астория Девлин Ривз…

Никто не может считать себя столь же удачливым, как я, познавший каждое имя, которое она когда-либо носила. Каждую жизнь, которую она прожила. Ни у кого больше не было тихой привилегии знать ее во всех обличьях, кроме меня.

И сегодня…

В свой сто сорок восьмой день рождения Астория Девлин Темпест начала стареть.

Проклятие разбилось не как буря. Оно закончилось как молитва. Ни огня. Ни ярости. Просто правда, обнаженная во тьме. Имена были могущественны. Я знал это лучше многих. И она носила их множество — каждое выковано выживанием, необходимостью, горем. Каждое — глава в долгой, болезненной истории, которую она никогда не просила писать. Но сегодня… сегодня Астория Девлин Ривз стала женщиной, освободившейся от оков.

Она будет стареть.

Она будет взрослеть.

Она будет жить.

Эта мысль едва не сбила меня с ног.

Я брел по траве, нагибаясь погладить Жнеца, когда мы приближались к дому. Этим утром снова была буря, та, что разбудила меня от беспокойного сна. Когда мы со Жнецом гуляли по холмам, позволяя дождю пропитать мою рубашку, я почувствовал это. Я споткнулся на тропе, схватившись за грудь, словно орган, которого там быть не должно, пронзила огненная стрела, прожигая фантомную плоть и зажигая вены огнем.

Я знал это так же хорошо, как знал ее, вдоль и поперек. Она сделала это. Разрушила свое проклятие.

И по многим причинам я ошибался. Ошибался, любя ее. Ошибался, наказывая ее. Ошибался, отпуская ее. Ошибался, уходя. Ошибался…

Дэй стоял на крыльце, руки глубоко в карманах темных джинсов.

— Какого хрена, чувак? — крикнул он.

Поморщившись, я махнул Жнецу вперед, позволив ему первому поприветствовать нашего гостя. Последнее, чего мне хотелось — спорить с Временем.

Дэй присел, потирая живот Жнеца, пока я подходил и открывал для них дверь. Оба последовали за мной внутрь — один помчался по коридору, без сомнения, чтобы развалиться на моей кровати. Другой, безмолвно мрачный, грудь колесом, руки скрещены. Дэй был крупным мужчиной, но никак не пугающим, как бы ни старался.

— Астория сняла проклятие, — сказал он, покачиваясь на пятках.

Я повесил пальто, выражение лица нечитаемое.

— М-гм.

— Ты знал. Конечно, ты знал. — Он поднял руки над головой, потянулся, затем медленно, раздраженно покрутился. — Ну? Ты собираешься пойти за ней?

Я ничего не сказал, сел на скамью, чтобы снять ботинки. Пальцы дрожали, когда я дергал шнурки. Я никому не был обязан ничего объяснять, кроме Астории. И я уже сделал это.

— Ты не… не пойдешь?

— Нет. — Я встал, вытирая руки о штаны, и направился на кухню.

— Я не понимаю, Грим.

Я замер, расправив ссутуленные плечи, и обернулся к нему.

— Не надо…

— Объясни мне. Никто из нас никогда не получал нити судьбы, а у тебя их две. Ты влюбляешься в самую невероятную девушку — ту, с кем у тебя общая история, ту, кто наконец видит тебя. Видит нас. И ты обрываешь нить, которая ведет к счастливому концу для вас обоих.

— Это полностью зависит от того, что ты считаешь счастливым концом. Это мой.

— Астория не заслужила этого. Она достаточно страдала. — Сила Дэя расцвела в пространстве вокруг нас, громкая и настойчивая, давя на стены в знак протеста.

— Думаешь, я не знаю? — Я ткнул пальцем ему в грудь, каждая частица меня напряглась, сдерживая остальное. — Судьба штука забавная. На самом деле это никогда не было выбором. Один путь — страдает она. Другой — она получает то, чего всегда хотела. Ни то, ни другое не меняет того, что сделал я.

Дэй потер место на груди, выражение его лица сменилось с шока на что-то почти скорбное.

— Ты мог поступить иначе.

Я поморщился. Черт, мог.

Я мог снова забрать Беатрис прямо тогда, украсть ее из материнских рук. И то, что случилось потом… не было запланировано. Хотя я до сих пор не жалею, Джеймс заслуживал худшего.

Я не ожидал, что Астория возложит вину на себя, спишет все на свое проклятие, как на какой-то космический налог. Но именно это она и сделала. А я…

Я был в ярости. Не только на нее, но и на саму дерзость человека, осмелившегося бросить мне вызов.

И все же, душа была отмечена. И душу я забрал.

Я предупреждал ее. Больше раз, чем могу сосчитать.

— Она любит тебя, — пробормотал Дэй, словно это должно было все исправить.

— Она будет моей… со временем. — Я вздохнул, вытаскивая пробку из виски и наливая щедрую порцию. — Я ждал столетие. Что еще пара десятилетий?

Дэй плюхнулся в кресло напротив меня, облокотившись на стол, костяшки пальцев упирались в щеку, пока он смотрел на серое небо.

— Мне жаль, — тихо сказал он.

— Ага, — пробормотал я, делая долгий глоток. — Мне тоже.

— Так вот оно что? Ты просто отпустишь ее?

Еще глоток, ровно столько, чтобы ослабить напряжение, пульсирующее в челюсти.

— Именно.

— Позволишь ей выйти замуж за какого-то другого неудачника?

Я поперхнулся, сухой смех застрял в горле.

— Джентри не неудачник.

— Конечно, — сказал Дэй со всей убежденностью человека, лгущего сквозь зубы. — Он хороший парень. Но он не ты.

Я метнул на него взгляд поверх стакана, усмешка тронула мои губы. С каких пор у Времени появилось чувство юмора? И что хуже, с каких пор я начал на это вестись?

— Он тот, кто ей нужен, — сказал я наконец. — Что я могу предложить ей более желанного, чем жизнь со сроком годности? Что может быть желаннее, чем ее собственный второй шанс?

Ей лучше…

Без меня. Пока.

Я все еще был Смертью. Хотя мне нравилось думать, что я не эгоистичен, мои сны были переполнены моей собственной жадностью. Мое сокровище — одна определенная Звезда.

В конце концов, Астория коснется земли так же, как и все люди, и когда это произойдет, я заберу ее домой.

К тому же, возможно, эти несколько десятилетий — как раз то, что нужно, чтобы остыть. Я разбил ей сердце.

Легко было притворяться, что это не влияет на меня. Тысячелетия тренировки эмоций и сдерживания мыслей давали мне преимущество, но моя грудь ныла и горела одновременно. Зияющая дыра росла с каждым днем — трещина между тем, чего я хотел, и тем, кем я должен был быть.

Примирения не будет.

Я сделал выбор, когда наткнулся на Асторию и Беатрис на той улице — Джеймс вылезал из машины, чтобы упрекнуть жену во всем, что она наделала.

Существовали законы, которым вселенная должна была подчиняться. Я должен был забрать жизнь; Астория лишь создала лазейку. Я не мог вынести мысли украсть Беатрис из ее рук, после того как она только что вернула ее, а Джеймс был слишком легким решением.

Чего я не предвидел — что Астория окажется таким грозным противником. Когда жизнь повернулась против нее, она не разбилась, она наступала. Тихо. Яростно. Мир был хорош, потому что она верила, что он может быть таким.

Я проклинал возможности вторых шансов, которые она оставляла, но правда заключалась в том, что они начали разрушать что-то во мне. Кодекс. Закон. Порядок, который я когда-то считал абсолютным.

Где-то на этом пути я перестал хотеть быть ее противником. Я хотел быть ее союзником. Ее щитом. Ее свидетелем.

Ее война была беспощадна, но, как и все великие восстания, она тоже должна была закончиться. И девяносто три года я сражался рядом с ней — истекал кровью так же, как она — только чтобы даровать ей победу.

Оказывается, ее проклятие было в такой же степени проклятием любви, как и проклятием ее истерзанного рода. Элис, возможно, думала, что взяла верх над сестрой, прокляв свой род примириться со Смертью, но законы вселенной были сильнее.

Проклятия часто живут дальше, потому что никто не смеет взглянуть им в глаза, но Астория сделала именно это.

Я обещал, что помогу ей разорвать проклятие, и сдержал слово. Захочет ли Джентри в конце концов поделиться, что мы вместе работали над поиском недостающих частей, мне было все равно. Потому что, как оказалось, Астория никогда в них не нуждалась. Она была совершенна такой, какая есть.

Упрямая, непокорная, решительная, яростная…

Проклятие было не просто наказанием. Это было воплощение горя. Элис и Мэгги практиковали колдовство вместе, вероятно, видели друг в друге родственные души в мире, который их боялся, а затем Мэгги выбрала статус и власть, выбрала мужчину, который властвовал над их болью, вместо их связи. Это предательство сломало что-то в Элис, но страх толкнул Мэгги к насилию.

Так же, как горе сломало Асторию, и она посмела бросить вызов всему, что от нее ожидали.

Однажды она увидит причину моих действий, и теперь, когда у нее есть свобода воли, я не боюсь того, что она сделает с даром времени.

Старение было привилегией, о которой она мечтала. Мне доставляло огромное удовольствие убедиться, что она наконец увидит историю, написанную на ее чертах — всех, кто был до нее, и борьбу, которую они вели против того же проклятия, что терзало ее.

Смерть была абсолютна, но она знала лучше многих, что жизнь измеряется не временем, а любовью.

Дэй нарушил тишину, кивнув на Жнеца, который вразвалочку вошел и теперь обнюхивал пол в поисках угощения.

— Ты лучше придумай, как оставить собаку. Ради нее, понимаешь.

Я выдохнул через нос, уголок рта дернулся.

— Работаю над этим. Есть… варианты.

Дэй посмотрел на меня.

— Только не раскисай и не заведи адскую гончую.

Я пожал плечами. Я недолго раздумывал, не оставить ли Жнеца у ее порога, но, к моему отвращению, я привязался ко псу.

— Чувства уже проблема.

Ей больше всего нравился темно-синий свитер из шерсти. Я достал его из шкафа и надел с серыми брюками и своими обычными рыжеватыми кожаными ботинками.

Вспомнит ли она?

Останется ли?

Мои мысли были заняты моей зеленоглазой красавицей.

Жнец заскулил, потягиваясь на стороне Астории в кровати. Я нервно сцепил руки. Пора.

Было воскресенье. Небо хмурое, затянутое серыми тяжелыми облаками. Скоро даже они прольют слезы в последнем прощании с Асторией. Не мог отрицать, что это было символично. Она проводила здесь каждое воскресенье, на кладбище под холмом у Поместья Жнеца.

Здесь, сидя под тисом, она чувствовала себя ближе всего ко мне.

Иногда неделями она яростно строчила в своих тетрадях, страницы истекали ее воспоминаниями и мечтами. В другие разы она приводила девочек — дочерей-близнецов с ее улыбкой и ее озорством — позволяя им носиться по полям, пока сама сидела у могил своих детей, родителей, рассказывая им о жизни… о близнецах… даже о любви.

Да, она вышла за Джентри.

Джентри был добр к ней; гораздо лучше, чем Джеймс. И хотя я никогда не признался бы в этом вслух, я был благодарен Судьбе, вмешавшейся в тот день. Он нуждался в ней так же сильно, как она в нем. Их близость была тихим и постоянным якорем, который спасал её, когда горе взывало к ней. Он никогда не стыдил ее прошлое и не вздрагивал от ее шрамов.

Они построили прекрасную жизнь.

Девочки-близнецы.

Внуки с яркими глазами и громким смехом.

А позже правнуки, которые ковыляли за ней по садовым дорожкам, с липкими ладонями, полными украденных фруктов и полевых цветов.

Она стала женщиной, рядом с которой я когда-то сидел в самолете — умудренной и мудрой, ее лицо было картой десятилетий эмоций, но все таким же лучезарным. Ее глаза никогда не теряли своего серебристого блеска, и она продолжала меня очаровывать. Когда-то она боялась, что потратила данное ей время впустую, но в конце концов ее годы смертности принесли много плодов.

В последнее время Джентри сам отвозил ее на кладбище. Он помогал ей выйти из машины, провожал до скамьи, которую я для нее сделал, а затем тихо исчезал, чтобы она могла посидеть в покое.

Она подставляла лицо небу, раскрывала ладони, тихо напевала ветру. А затем рассказывала истории. Длинные. Короткие. Некоторые из них были бессмысленными. Стихи, баллады, глупые песенки, придуманные на ходу.

Ее разум начал слабеть в старости, к тихой скорби всех. Часы запустились, когда она разорвала проклятие, и сегодня был ее день рождения.

Для всех остальных ей было девяносто два. Жена. Мать. Бабушка. Прабабушка. Жизнь, полная и хорошо прожитая.

Для меня она была всем этим и почему-то еще больше. Двести восемнадцать лет, но всегда новая для меня. Девушка с тринадцатью именами, тринадцатью жизнями, все из которых я знал как священные письмена. Она была загадкой, которую я никогда не хотел разгадать. Моей погибелью и моим спасением. Моей чумой и моей спасительницей, сплетенными воедино.

Скрытый в тенях, я наблюдал, как их темная машина въехала на стоянку. Джентри, чье тело теперь было так же состарено временем, как и ее, выбрался наружу и обошел машину, чтобы открыть ей дверь. Астория смотрела перед собой отсутствующим взглядом, но дрожь пробежала по ее позвоночнику, и я понял: она чувствует меня.

Она всегда чувствовала.

Они тихо переговаривались, и к моему удивлению, Джентри взял ее за руку и повел по протоптанной тропе ко мне…

Прочь от ее обычной скамьи.

Она пахла, как всегда — ирисом и асфоделью, аромат, за который я цеплялся годами.

— Что-то кажется знакомым в этом месте, Джентри, — прошептала она, проблеск паники промелькнул на ее лице, когда она сжала его руку.

Он похлопал ее по руке, губы поджаты, непролитая слеза в глазу.

— Сегодня воскресенье, любовь моя. Ты приезжаешь сюда каждое воскресенье… навестить детей, родителей… и Грима.

— М-м-м.

Они медленно шли, склонив головы друг к другу, сквозь колышущуюся траву. Я приподнял тени, медленно, оставаясь скрытым. Но затем Джентри заметил меня, его дыхание перехватило, кашель сотряс грудь.

— Ты помнишь истории, любовь моя? — спросил он, ведя ее под тис.

— Те, что на наших полках?

— Те самые.

Мое сердце повисло на волоске. Колени ослабли. Я шагнул вперед — один шаг, другой — пока не оказался перед ней и не поднял завесу.

Тишина резала глубже любого лезвия. Я ничего не говорил. Просто смотрел. Ждал.

Она не помнила.

Пока…

— Это было правдой, — пробормотала она. Проблеск благоговения в голосе. Ее щеки покраснели, глаза затуманились.

— Каждое слово, — ответил Джентри, торжественно кивая мне.

— Время пришло? — спросила она — не у Джентри, а у меня.

— Пришло, — сказал я едва слышным хриплым голосом. Я двинулся ближе, отчаянно желая прикоснуться к ней, убрать прядь волос с лица, обнять так, как никогда не мог.

— Но девочки… малыши… — Ее взгляд метнулся к мужчине, который любил ее, когда я не мог.

— Ты провела жизнь в скорби, Астория, — прошептал Джентри, целуя ее в висок. — Пришло время кому-то оплакать тебя.

Одинокая слеза проложила дорожку по его щеке, когда он прижал ее к своей дрожащей груди. Я не мог сдержать своих собственных, наблюдая, как они произносят прощание, которого ни один из них по-настоящему не хотел давать. Но когда они отпустили друг друга, я шагнул вперед и взял ее за руку.

Ее прикосновение было молнией даже спустя все это время. Тени шевельнулись и склонились низко, не в страхе, а в узнавании. Они помнили ее. Не как божество, а как ту, кто ступала по их краю и посмела отодвинуть тьму. Она когда-то раздвинула их одной лишь отчаянной любовью; протащила души сквозь них чистой силой воли. Не потому что должна была, а потому что могла.

С тех пор она избавилась от проклятья, но тени все еще знали ее имя. Она шагнула в них с тихой грацией. Не как заканчивающаяся, а как та, кого они всегда ждали, чтобы принять домой.

— Что теперь? — прошептала она, ее большой палец рисовал беспокойные круги на тыльной стороне моей ладони, пока пропитанная чернилами тьма смыкалась вокруг нас.

Я посмотрел на нее вниз. Ее рука в моей, ее глаза ищут мое лицо.

И тогда я почувствовал это. То старое, невозможное чувство…

— Теперь, — мягко сказал я, — мы идем домой, Темпест.

— Думаю, мне бы это понравилось, — призналась она, прижимаясь ко мне.

Она уже построила столько домов — внутри других, внутри смеха, внутри детей, которых родила, вырастила и любила. Жизнь, прожитая сполна.

У меня перехватило дыхание. Она была здесь. Рядом со мной. Там, где было её место с самого начала.

— Думаю, будет справедливо, — пробормотал я, — если ты подаришь мне конец и позволишь мне отдохнуть — рядом с тобой, в тени или на свету. — Я поцеловал ее в висок, прижал к своей груди. — С моей любимой мукой. Моей сладкой ночью. Создательницей моего сердца, погибелью Смерти.