— Что значит — я уволена? Андрей?!

Мой собственный голос показался мне чужим — тонким, срывающимся на крик. Я стояла посреди нашего кафе, среди столиков, которые сама выбирала, у стен, которые сама красила, и смотрела на своего жениха.

Андрей стоял напротив, переминаясь с ноги на ногу. Худой, почти тщедушный, с узкими плечами и вечно взъерошенными русыми волосами. В своем строгом директорском пиджаке он выглядел так, будто надел чужую одежду — слишком взрослую, слишком солидную для его мальчишеской фигуры. Глубоко посаженные глаза смотрели куда-то в сторону, мимо меня.

Рядом с ним, в обнимку, стояла Анфиса.

Я перевела взгляд на неё и почувствовала, как земля уходит из-под ног. Анфиса — наша общая подруга, которую я же и привела в кафе, уговорив Андрея взять её администратором. Высокая, с точёной фигурой, которую подчёркивала узкая юбка-карандаш. Губы накрашены вызывающе ярко, глаза подведены так, что взгляд кажется кошачьим. Стерва — именно так называли её за глаза официантки. А я всё думала: ну что вы, она же подруга, она хорошая.

И сейчас эта "хорошая подруга" стояла, прижимаясь к моему жениху, и на её руке... на её безымянном пальце красовалось кольцо.

Моё кольцо.

То самое, которое Андрей купил полгода назад. Показывал мне, прятал в бархатной коробочке и говорил: "Марина, я жду особенного случая. Ты заслуживаешь идеального момента". А я ждала. Верила.

Слезы обожгли глаза и покатились по щекам. Я даже не пыталась их вытирать.

— Но как же так, Андрей? — мой голос дрожал, разбивался на осколки. — Мы же вместе... Мы открыли это кафе. "Пара" — понимаешь? Это же символ. Что мы с тобой — пара.

Я обвела рукой зал, который знала до последней трещинки в плитке. Кафе "Пара" — моё сердце, моя душа, моё дитя. Я сама придумала концепцию, сама стояла у плиты, сама ездила за продуктами на рассвете. Я брала кредиты — на новый кофейный аппарат, на расширение зала, на летнюю веранду. Потому что верила: это наше общее будущее.

А теперь, когда кафе стало топовым местом в городе, когда очередь на вечер бронируют за две недели — он меня увольняет.

— Маринна, не надо истерики, я тебя прошу, — Андрей устало потер переносицу. В его голосе не было ни капли вины. Только раздражение, будто я мешаю ему заниматься важными делами. — Любовь прошла. Так бывает.

— Любовь прошла? — я рассмеялась сквозь слезы, и этот смех вышел страшным, надорванным. — У нас кафе, Андрей! Кредиты, которые я брала! Я же не просто повар здесь, я всё организовала, я...

— Ты повар, — оборвал он холодно. — Повар получает зарплату и уходит, если его увольняют. Юридически всё чисто.

Анфиса томно вздохнула, поправила идеально уложенные волосы и поднесла руку с моим кольцом к губам — будто поправляла локон, но я поняла: это демонстрация. Она хотела, чтобы я увидела. Чтобы поняла окончательно.

— Мари, ну правда, — промурлыкала она своим низким голосом, — не будь смешной. Ты же умная девочка. Найдешь другую работу. Вон, в столовую какую-нибудь устроишься.

Я смотрела на неё и не узнавала. Где та подруга, с которой мы пили чай на кухне, обсуждали парней, делились секретами? Оказывается, она всё это время точила зубы на моего мужчину. На мою жизнь.

— Сколько? — выдохнула я. — Сколько это длится?

— Какая разница? — Андрей пожал плечами и крепче прижал к себе Анфису. — Не усложняй. Собери вещи на кухне — свои ножи там, книги — и освободи место. Новый повар выходит завтра.

Я смотрела на их счастливые лица — и чувствовала, как внутри что-то обрывается, падает в бездну. Два года жизни. Два года любви, планов, кредитов, бессонных ночей у плиты. Ради чего? Ради того, чтобы стоять в собственном кафе, которое я построила, и слушать, как меня вышвыривают на улицу, как ненужную вещь.

Слезы текли, застилая глаза, но я заставила себя развернуться и пойти на кухню. Собирать свои ножи. Свою жизнь.

— Господи, Мари, — Анфиса закатила глаза с таким видом, будто объясняла прописные истины несмышленому ребенку. — Мы с Андреем теперь вместе. Неужели ты не понимаешь? Ты тут будешь только мешать нашему счастью.

Она поправила идеальный локон и окинула меня оценивающим взглядом — с ног до головы, медленно, смакуя каждую деталь.

— К тому же, ну посмотри.... Ты себя так запустила! — в её голосе зазвенели презрительные нотки. — Что это за обрубки вместо волос? Ты в парикмахерскую давно ходила? А это что за тряпки? — она брезгливо кивнула на мою рабочую одежду. — Не красишься, ходишь как замарашка. Смотреть просто противно, честное слово.

Я молчала. Слова застряли в горле колючим комом. Что я могла ответить? Что повар на каблуках ноги переломает за смену? Что распущенные волосы в суп посетителям падают? Что я не в салоне просиживала штаны, а ночами у плиты стояла, чтобы это чёртово кафе вытащить?

Я просто развернулась и вышла.

Осенний воздух ударил в лицо — влажный, холодный, пахнущий прелыми листьями и дождём. Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в груди, и зашагала вперёд. Куда — без разницы. Лишь бы подальше.

Шаг, ещё шаг.

Я выгляжу нормально. Обычно. Как, интересно, по мнению Анфисы, должен выглядеть повар, который проводит у плиты по двенадцать часов? В вечернем платье?