Восемь лет спустя

В школьные годы мои родители часто гостили в кабинете директора вместе с

родителями Томаса. Мы с ним постоянно попадали в неприятности, а потом даже не испытывали

стыда. Сейчас, сидя в кабинете директора Хиллса, я испытываю весьма смешанные чувства.

Ведь это тот же мужчина, что вызывал мою мать к себе. Да, он постарел, и у него

почти не осталось волос на голове, но он все еще заставляет меня чувствовать себя

школьником. Проблема в том… что теперь я родитель.

— Мистер Эшфорд, я обеспокоен агрессией Лео, — начинает он, скрупулезно

перекладывая бумаги с одного конца стола на другой.

Я с силой сжимаю подлокотники кресла. Меня бесит эта формулировка, потому что

мой сын далек от агрессии. Он просто знает, как себя защитить.

— Не могли бы вы выражаться немного конкретнее? В чем именно проблема?

Хиллс бросает на меня взгляд, как бы говоря: «Ты действительно не видел разбитый

нос того парня?». Черт, я видел. И у моего сына действительно шикарный правый хук.

— Вы разобрались в ситуации? — задаю иной вопрос, потому что ответ на первый,

видимо, очевиден.

— Послушай, Гаррисон, я знаю тебя много лет. И несмотря на то, что ты перерос

все свои подростковые шалости, я прекрасно помню, каким ты был. На стене школы до сих пор

сквозь несколько слоев краски виднеется пенис, который вы с Саммерсом нарисовали в знак

протеста. Поэтому я не удивлен, что именно твой ребенок в девять лет разбил нос своему

однокласснику.

Что ж, с этим сложно спорить. Однако это все еще не ответ на мой вопрос. Я

выжидаю, позволяя ему продолжить. Он тяжело вздыхает, словно устал быть человеком, который

обязан все разруливать, и опускает взгляд на папку перед собой.

— Я разобрался, — наконец говорит он. — И ты здесь не из-за выговора, а из-за

разговора.

Это заставляет меня немного ослабить хватку на подлокотниках, но не настолько,

чтобы полностью расслабиться.

— Тогда я слушаю.

Хиллс складывает руки на столе и внимательно смотрит на меня.

— Другой мальчик… позволил себе несколько высказываний в адрес Лео, — он делает

паузу, подбирая слова. — Которые я бы не назвал корректными.

Мне придется вытягивать из этого старика по слову в час?

— Какие именно высказывания?

Директор задерживает на мне взгляд на секунду дольше обычного, будто оценивает,

готов ли я это услышать.

— Он сказал, что ты не его настоящий отец.

Я откидываюсь в кресле и стискиваю челюсти, пытаясь не дать эмоциям вырваться

наружу слишком быстро. Мне нужно оставаться спокойным, уравновешенным родителем. Почему все

постоянно рассказывают о тяжелых периодах младенчества, хотя настоящий ад случается, когда

ребенок начинает отстаивать свои границы? Или когда ты должен оставаться взрослым, хотя

полностью согласен с тем, что тот сопляк заслужил разбитый нос?

— И что было дальше? — спокойно спрашиваю я, хотя внутри все кипит от

негодования. — С чего этот мальчик вообще это взял?

— Как я понял, он услышал это от своих родителей и решил подразнить Лео в

классе. Знаешь, как это бывает у детей. Лео сначала попытался уйти от конфликта, — отвечает

Хиллс. — Но мальчик не остановился, продолжив говорить гадости. И тогда Лео ударил его.

«И правильно сделал!» — хочется крикнуть мне. Но вместо этого я сохраняю крайне

обеспокоенное лицо.

— Один раз? — уточняю я.

— Один раз, — подтверждает он. — Но достаточно, чтобы почти сломать нос.

И потом кто-то скажет, что это не мой сын?

— И чего вы хотите от меня? Уверен, сэр, вы прекрасно понимаете, что мало кто на

месте Лео стерпел бы такое.

Хиллс слегка приподнимает бровь.

— Я хочу, чтобы ты поговорил с ним, Гаррисон. Нельзя решать проблемы кулаками. В

стенах моей школы это запрещено.

Хорошо, значит, Лео будет разбираться с задирами за стенами твоей

школы. И все же я киваю.

— Я поговорю с ним.

Он некоторое время молчит, а потом добавляет уже мягче:

— Он хороший мальчик. И он уверен в том, кто он такой.

— И кто же? — спрашиваю я, поднимаясь.

— Ну, сегодня он всем доказал, что он твой сын.

Я сдерживаю смех и покидаю кабинет, в который, думаю, еще не раз вернусь. Лео

сидит на скамейке в коридоре, весело болтая ногами, как будто его сюда позвали не из-за

драки, а чтобы вручить медаль.

Когда он поднимает на меня взгляд, в его глазах нет страха или вины.

Непробиваемый ребенок. Я прислоняюсь спиной к стене напротив него, складывая руки на груди.

— Ну, чемпион, — начинаю я, — хочешь рассказать свою версию событий?

Он пожимает плечами, глядя куда-то в сторону.

— Разве этот дед не рассказал тебе?

Оставайся взрослым и не смейся, черт побери.

Я провожу рукой по губам, стирая любой намек на ухмылку.

— Он не дед.

Конечно, он дед.

— Ты не должен так говорить о директоре Хиллсе.

С тяжелым вздохом Лео закатывает глаза.

— Ладно.

— И не закатывай глаза, когда разговариваешь со мной, — отчитываю я своим самым

строгим тоном, от которого самому хочется закатить глаза. Боже, мне нужна Лола. Она всегда

лучше справляется с этими цоканьями и саркастичными хмыканиями наших детей.

Лео переводит упрямый взгляд темно-синих глаз на меня, и в этот момент я вижу в

нем себя во все те разы, что сидел на этой проклятой скамейке.

— Рен сказал, что ты не мой папа, — зло выплевывает он, отчего его золотистые

кудри падают на лоб.

— И ты решил, что лучший способ заткнуть его — это ударить?

— Он не затыкался, — упрямо говорит Лео. — А потом сказал, что ты просто живешь

с нами, потому что тебе жалко маму.

В груди что-то неприятно сжимается. Этому мальчику девять лет, как он, черт

возьми, мог сам прийти к этой мысли? Я уверен, что это идет из семьи. Многие во Флэйминге

знают нашу историю. Но я думал, у людей хватит ума не болтать чушь спустя столько лет. А тем

более — не вбивать это в головы своих детей.

— Напомни мне фамилию этого ребенка? — прищурившись, спрашиваю я.

— Прескотт, — выплевывает Лео, как отраву.

Думаю, на днях нужно будет навестить Уилла Прескотта. Он держит небольшой

универмаг на западе Флэйминга. И что-то мне подсказывает, что там давно не было нормальной

проверки пожарной безопасности.

Я медленно выдыхаю. Сейчас рядом со мной стоит не Томас, с которым можно

обменяться парой «случайных» мыслей о воспитании чужих детей, а мой сын, который внимательно

следит за каждым моим словом.

— Значит, Прескотт, — киваю я. — Я запомнил.

Лео щурится, мгновенно улавливая интонацию.

— Ты же не пойдешь его бить?

Я хмыкаю, отталкиваясь от стены.

— Я похож на человека, который решает проблемы кулаками?

Он смотрит на меня слишком долго.

— Ну, вообще-то, иногда да.

Я снова сдерживаю улыбку, присаживаюсь перед ним и на секунду позволяю себе

просто рассмотреть его. Мальчика, которого я люблю всем сердцем.

В мыслях проносятся все те дни, когда он только делал первые шаги и учился

говорить «мама» и «папа». Кстати, «папа» было вторым в рейтинге слов. И тогда это стало для

меня чем-то вроде падающей звезды, которую умудрился поймать в ладони.

— Послушай, Лео, — говорю я уже серьезнее. — Ты имеешь право злиться. Имеешь

право защищать себя и свою семью. Но если ты будешь реагировать на каждую глупость ударом,

то очень быстро окажешься в ситуации, где не сможешь различать реальную опасность от того,

на что не стоит тратить время.

Лео морщится, явно не в восторге от лекции.

— А что мне делать, если он снова начнет?

Я на секунду задумываюсь, потому что ответ «ударить сильнее» — не тот, который я

имею право озвучить.

— Тогда ты смотришь ему в глаза и велишь оставить тебя в покое, — спокойно

отвечаю я. — Не орешь, не дерешься. Просто говоришь: «Ты не знаешь, о чем болтаешь». И

уходишь.

— А если он не заткнется?

— Тогда ты идешь ко взрослому, — добавляю я, и по его лицу понимаю, что это

худший вариант из возможных.

— Серьезно? — он стонет. — Я что, похож на стукача?

Кажется, мы зашли в тупик, потому что буквально недавно я велел ему не

ябедничать на Джулию, которая похоронила жука в клубничной грядке Лолы. Наши с Саммерсами

дети — тот еще аттракцион.

— В данном случае ты не стучишь, а позволяешь взрослому предотвратить конфликт,

— поправляю я.

Он молчит, обдумывая.

— Но Прескотт был идиотом, — упрямо повторяет Лео.

Я протягиваю руку и взъерошиваю его волосы.

— Он был неправ, — соглашаюсь я. — Но идиоты — не повод ломать носы. Это слишком

большая честь для них.

Уголок его губ дергается.

— Значит, в целом, я не зря двинул Рену?

— Я не могу сказать, что ты поступил правильно, — медленно говорю я. Мне нужно

грамотно подбирать слова, чтобы не признаться, что на его месте я бы сделал то же самое. —

Но я понимаю, почему ты это сделал.

Лео кивает, наконец удовлетворенный моим ответом. Я встаю и протягиваю ему руку.

— Пойдем. У нас есть дела.

Он спрыгивает со скамейки и крепко сжимает мою ладонь. Мне греет душу, что мы

все еще можем ходить за руку. Я знаю, что осталось буквально пару лет, прежде чем он

посчитает это слишком детским.

— Какие дела? — подозрительно спрашивает он.

Я открываю дверь школы, пропуская его вперед.

— Ты идешь со мной на работу. Думаю, сегодня мы проведем внеплановую проверку

пожарной безопасности в одном очень интересном универмаге.

Он поднимает на меня взгляд, в котором мгновенно загорается интерес.

— Это случайно не у Прескоттов?

Я бросаю на него косой взгляд.

— Совпадение, — пожимаю плечами. — Но безопасность города превыше всего.

Лео фыркает, пытаясь скрыть улыбку.

— Маме не нужно об этом знать.

— Правильно, мы не будем ее волновать.

Я не говорю ему, что у нас с Лолой нет секретов. Конечно же, она обо всем

узнает. И о драке, и о моей мести. Возможно, я даже получу выговор, но улыбка сына того

стоит. Однако Лола — мой верный союзник. Она никогда не рассскажет Лео, что знает наши

тайны.

Лео залезает в машину, пристегивается и смотрит на меня уже совсем по-другому.

Не как на лектора, а как на соратника. И, садясь за руль, я понимаю, в чем вся сложность

родительства. Быть для него одновременно и тем, кто учит не драться, и тем, кто всегда

встанет на его сторону, даже если весь мир будет против него.

— Спасибо, папа, — тихо шепчет Лео.

— Люблю тебя.

Лола

Ждать своего ребенка домой, когда знаешь, что сегодня он разбил кому-то нос — та

еще задача.

Я стою на кухне, опираясь бедрами о столешницу, и жую… нет, не яблоко.

Мел.

Да, именно мел. Маленький белый кусочек, который я с невинным выражением лица

достала из верхнего ящика. Беременность — удивительное время, когда ты внезапно начинаешь

хотеть вещи, которые в нормальной жизни даже в руки не берешь. Третий ребенок решил, что мы

будем есть мел.

— Если кто-то из детей увидит это, мне конец, — бормочу я, откусывая кусочек.

Живот мягко упирается в столешницу. С каждым днем роды все ближе. Я отекаю,

одышка такая, что легче не шевелиться, но Гарри все равно смотрит на меня так, будто я

совершаю чудо просто тем, что существую.

Дверь хлопает.

— Мам, мы дома! — раздается голос Лео.

Я быстро закидываю мел обратно в ящик и захлопываю его, будто это запрещенное

вещество. На втором этаже раздается топот, когда Ной, услышав голос брата, спешит вниз.

— Это правда, что ты выбил Прескотту зуб? — кричит он. — И чуть не задушил его?

Я провожу рукой по лицу. Мы с Ноем столкнулись с учительницей Лео в

супермаркете, и она рассказала о случившемся, хотя Гарри и так доложил мне все сразу. Но у

моего младшего сына такая фантазия, что половину он додумал сам.

— Я не… — Лео замирает между кухней и гостиной, глядя на меня виноватыми

глазами. — Ты знаешь?

Я вздыхаю и киваю. На лице Лео отражается смесь печали и стыда. Гарри проходит

мимо, взъерошивает его волосы и целует меня в висок.

— Будь с ним помягче, — шепчет он мне на ухо.

Я присаживаюсь перед Лео, насколько позволяет живот.

— Я не выбивал зубы, — спешит заверить он.

— Я знаю, — сжимаю его ладонь. — Думаю, вы с папой уже все решили, правда?

Его плечи расслабляются. В этом Лео слишком похож на меня.

— Да, — он роется в кармане школьного жакета. — Но я принес тебе кое-что, чтобы

ты не расстраивалась. — Он разжимает кулак, и я вижу два идеальных кусочка… мела.

Гарри чем-то давится позади меня и начинает кашлять. Я бы постучала ему по

спине, но слишком занята осознанием того, что мой ребенок, скорее всего, украл мел из школы

ради меня.

Ной кружит вокруг нас, пытаясь забраться ко мне на колени, но из-за живота не

получается. Его каштановые волосы лезут мне в рот, когда он обнимает меня за шею.

— Я сказал, что нам нужен белый, — шепчет Ной.

— Ты можешь не рассказывать обо всем?! — Лео топает ногой.

— Не ссорьтесь, — я поднимаюсь, потирая поясницу. — То есть вы оба спланировали

кражу мела?

— Я бы не сказал, что это была кража… — протягивает Лео.

— Я видел, как ты ела мел пару дней назад, — признается Ной. — Лео сказал, что

это, наверное, из-за пуза.

— Это не пузо! — стонет Лео. — Я сказал, что это ребенок.

— Но он же в пузе! — Шестилетний Ноа по-взрослому вскидывает руки.

— В животе!

— Это одно и то же!

Мы с Гарри наблюдаем за этим спором, приподняв брови. Я все еще сжимаю мел в

ладони. Это самый милый и странный поступок, который мог совершить ребенок для своей очень

беременной мамы. В такие моменты понимаешь, как сильно дети делают нас счастливыми простой

мелочью.

Я смотрю на них — на Лео с его упрямым подбородком и на Ноя, который живет с

открытым сердцем. И мне становится тревожно от того, как быстро они растут. Казалось, еще

недавно я была беременна Лео. До сих пор помню ту версию себя: одинокую, напуганную, стоящую

по ночам около холодильника на кухне. Тогда я шептала животу: «Мы справимся», не зная, как

именно. Тогда не было Гарри. Не было плеча, на которое можно опереться.

А сейчас я стою здесь, окруженная заботой двоих (почти троих) детей и мужчины,

который смотрит на меня так, будто я — весь его мир.

— Лео, это очень мило, — я целую его в щеку. — Но в следующий раз мы будем

покупать, а не красть. И ты не будешь ввязываться в драки, чтобы потом успокаивать меня

мелом. Договорились?

— Это не романтично, — вздыхает он.

— Зато законно, — вставляет Гарри.

Мальчишки снова начинают спорить, а Гарри обнимает меня со спины, положив ладонь

на живот.

— Как ты? — тихо спрашивает он сквозь детский шум.

Я накрываю его руку своей.

— Счастлива.

Гарри целует меня в шею.

— Я тоже.

Где-то за стеной Лео кричит, что Ной «неправильно моет руки», а тот огрызается в

ответ. Я закрываю глаза и улыбаюсь. Возможно, наш дом похож на сумасшедший. Но он наш.