У широкой публики и знакомых Теда сложилось впечатление, что он – умный, привлекательный и интеллигентный психопат, получавший удовольствие от насилия над красивыми женщинами. Но я видел не это. За маской скрывались четыре разных Теда – не в смысле раздвоения личности, а уровней, на которых строились наши отношения. Все они находились между полюсами антисоциального нарциссизма: от величия до самоуничижения. И, несмотря на годы расследований, в понимании его личности остаются пробелы.

Поначалу казалось, что Тед – тот же Ривермен: хитрый психопат, придумывающий уловки, выбирающий места для захоронений, проверяющий маршруты и продумывающий, как замести следы. Он демонстрировал эту грань во время интервью. Второй Тед был почти несчастным невротиком – неорганизованным, часто пьяным, испуганным своим поведением и боявшимся не поимки, а того, что его слабость станет очевидной. Эта тревожность иногда толкала его рассказывать потенциальным жертвам слишком много о себе.

Третий Тед – корыстный, самоуверенный параноик, движимый бравадой и ощущением собственного всемогущества. Он вел переговоры с губернаторами и прокурорами, держал в заложниках информацию, которой располагал, и относился к окружающим как деспот, оторванный от реальности. Его высокомерие лучше всего иллюстрировали слова, сказанные мне в пятницу, за два дня до казни, когда он пытался торговаться за свою жизнь.

– Вы хотите поговорить о событиях, приведших к смерти Линды Хили, первой, оставленной на горе Тейлор? – спросил я.

Тед тяжело вздохнул, словно собираясь говорить, но его прервала Диана Вайнер. Она вмешалась, очевидно понимая, что ему трудно. Я был шокирован – и ее вмешательством, и тем, что агент ФБР Билл Хагмайер ничего не сказал. Тед доверял Биллу, и я ожидал, что он призовет его к порядку, но тот молчал. Когда мы продолжили, Тед так и не вернулся к теме убийств, сказав лишь:

– Вот этим я и хотел бы заняться сегодня. Нет, но буду благодарен за совет.

Хагмайер по-прежнему молчал. Я напомнил Теду о найденных на горе Тейлор уликах и сказал, что жду подтверждения по делам Отт и Насланд. Оправившись после того, как я ненадолго прижал его (не благодаря Биллу Хагмайеру), Тед, по ошибке назвав меня Биллом, сказал:

– Что ж, Билл, я мог бы кое-что подтвердить почти по каждому делу. Вопрос в том, что именно я делал, как делал и – самое важное – почему. И я…

Я перебил:

– Люди, которые сюда приходят, в основном правоохранители. Им нужно знать, о каких случаях вы готовы говорить. Чем вы можете помочь: где искать тела, что стало с пропавшими вещами – велосипедами, одеждой, рюкзаками?

– Все верно, – сказал он. – Правоохранительные органы – важная сторона, но не единственная. Они представляют законные интересы, но есть и другие интересы.

– В самом начале я спросил, с чего вы хотите начать, – с упреком напомнил я. – Вы не знали, так что я предложил.

– Ну да… – осторожно сказал Тед, гадая, к чему я клоню.

– Мне нетрудно перейти к другому вопросу, если вы хотите. Но порядок определили вы.

Поняв, что я не собираюсь терпеть его затягивания, он наконец заговорил прямо:

– Нет, тут есть кое-что… Я не был с вами честен. Утром, составляя план, я не собирался обсуждать детали. Хотел лишь обозначить общие правила – с чего начну и что мне нужно. Но позже я получил кое-какую информацию и понял, что мне выгодно говорить конкретно, чтобы показать добрую волю. Поэтому мы начали с Колорадо. И, возможно, продолжим Ютой. Нужно дать властям понять, что это не игра, что есть больше, чем просто факты, и нельзя ограничиваться крупными штрихами – мы упускаем детали.

Тед говорил прямо: он хочет рассказать историю так, как считает нужным – чтобы это имело смысл и помогло не только семьям, но и его собственной семье.

– Вчера я видел глаза дочки моей подруги, когда ей впервые сказали… Она всегда верила – или хотела верить, – что я не способен на такое. Есть люди, которые так думают. И среди них – мои близкие. И ее реакция… она подтвердила мои худшие опасения. Она был потрясена. Она не понимала. Писала мне вопросы, лихорадочно записывала. Я должен дать ей шанс узнать правду. И другим – понять, что происходило. Каково это было для меня.

– Думаю, многое прояснится по мере продвижения, – сказал я.

– Да, – ответил он.

– Если хотите начать с того, что планировали сами – начинайте, – сказал я, понимая, что время уходит.

Тед, пытаясь вызвать сочувствие, наконец заговорил об убийствах:

– Я хотел показать вам то, чего мы раньше не делали – поговорить о конкретике. Это то, что я хранил в себе… лет пятнадцать. И я рад, что мы начали с той конкретной жертвы. Это был один из неопознанных случаев. У вас были подозрения. Так что мы начали с дела, которое показывает, что я пытаюсь сделать – какую информацию дать. Я намерен поговорить с властями Колорадо по делу, где у них нет ничего. Совсем ничего. То же самое – Юта.

– А в Вашингтоне есть подобные дела? – спросил я быстро. – Вы упоминали Мэнсон…

– Да. Но думаю, только одно.

– Только один случай с погребенной жертвой?

– Да.

– Хотите поговорить об этом? – спросил я, зная, что он откажется.

– Нет, – вздохнул Тед, довольный тем, что мое время подходит к концу.

– А насчет места? – не отступил я.

– Все это должно раскрыться. Мне просто нужен шанс, – начал оправдываться Тед.

Я подтвердил, что, если он укажет место, у меня есть ресурсы для поисков.

– Теперь мы ищем куда лучше, чем четырнадцать лет назад. У нас есть поддержка группы по Грин-Ривер – все будет сделано профессионально. Это максимум, что я могу предложить, если вы назовете место, где, по вашему мнению, что-то можно найти.

– Угу, – пробормотал Тед.

– Насколько мне известно, Хокинс и Мэнсон – единственные пропавшие, чья связь с вами возможна. Были ошибки в опознании, но других случаев нет. Я спрашиваю о захоронениях, потому что шансы найти оставленные на поверхности останки спустя четырнадцать лет практически отсутствуют.

– Совершенно верно, – согласился Тед. – Я мог бы сказать, куда выброшена одежда, но вы ничего не найдете. Слишком много времени прошло. Ни вдоль I–90, ни где-либо еще ничего не осталось.

Понимая, что разозлю его, если не проявлю интереса к «почему», я сознательно пошел на это.

– Для меня важны факты. На «почему» преступника никогда не ловили. Копов интересует что, где, когда и кто. Может, разговор с Уильямом [Хагмайером] вам больше поможет, но меня «почему» не интересует.

Тед воспринял это спокойно – он считал, что все хотят знать, «почему».

– Я и не пытаюсь убеждать вас, Боб, что должно быть вам интересно. Но многим людям интересно. Мне интересно. Люди постоянно спрашивают: почему. Это сбивает их с толку. И это – не сотрудники полиции. И вы, конечно, не имеете в виду, что понимание «почему» не помогает ловить преступников. Иногда понимание человека – это девяносто процентов успеха. Это вы и пытаетесь сделать с парнем с Грин-Ривер. Это правильно. И «почему» все-таки важно. Я не говорю, что мы совершим прорыв, но я могу выразить словами то, что происходило внутри. Я сделаю это понятнее, чем многие другие.

Он увлекся:

– Возможно, вам полезно собрать все воедино: первый инцидент, второй, третий – что происходило до, во время и после, что воспламеняло, подстрекало и ужасало. Это не попытка вызвать сочувствие. Это попытка понять. Это помогло бы и моей семье. Если эта информация выйдет в условиях нынешнего резонанса, это ранит моих близких, не дав им возможности понять. Поэтому… Это нужно сделать правильно. Или не делать вовсе.

Выслушав эту очередную лекцию и потеряв еще часть времени, я спросил:

– Ладно, а что значит «правильно» для вас? Что вы хотите сделать? У нас сорок пять минут.

– Да. А я еще не поговорил с Биллом, – заявил Тед.

Не зная степень близости Теда с Хагмайером, я возразил:

– Вы с ним встретитесь завтра. У меня такой возможности не будет.

– Ладно. Мне нужно проанализировать все вместе с вами и другими специалистами: данные, места преступлений, психологию – все. И за сорок пять минут или два дня этого не сделать. Слишком много людей вовлечено. У меня только завтра и воскресенье, чтобы показать добрую волю. Понедельник – день семьи. Возможно, последний. Так что…

Понимая, что ему нужно определиться, я спросил:

– Что вы хотите сделать за эти два дня? Они будут задавать те же вопросы, что и я.

Он знал, что генеральный прокурор Вашингтона не собирается заступаться за него. И тогда открыл истинную причину своего промедления:

– Позвольте привести пример. Представитель прокуратуры одного из штатов связался с моим другом и сказал: «Мы знаем, что Банди может рассказать о нашем штате. У нас мало времени до вторника. Дайте хоть что-то – и наш генеральный прокурор и губернатор постараются убедить Флориду дать время все правильно оформить, найти необходимое». Им нужна лишь демонстрация доброй воли. Одно трудное решение.

– Значит, речь не о Вашингтоне, а о Колорадо. И трудное решение – это тела, – сказал я.

– Это первое, что пришло мне в голову. И касается это не только Колорадо. Юта, Айдахо, другие места, – сказал Тед, не понимая, что в тех штатах тела покрыты полутораметровым снегом и до вторника их не откопать. И я уж точно не собирался сообщать ему об этом.

– И что вы собираетесь делать сейчас, пока я здесь? – спросил я. – У нас нет расписания. Я узнавал о ночных посещениях, но не знаю, какие здесь правила.

Пленка в диктофоне закончилась. Когда Тед заговорил вновь, его настроение изменилось: он стал саркастичным и надменным психопатом.

– А что намерен сделать генеральный прокурор Вашингтона? – спросил он.

– Что намерен? – переспросил я.

– Да. Кто сейчас генеральный прокурор? – бросил он развязно.

– Кен Эйкенберри, – ответил я.

– Старина Кен Эйкенберри, – произнес Тед тоном, как будто он снова был в комитете молодых республиканцев, и один из кандидатов просил его о поддержке.

– Он республиканец. И можете представить, что он сказал: казнь не отменят ни при каких обстоятельствах. Так что наши правоохранители ждут моего ответа, – сказал я.

К нам приближался охранник, и Тед попросил его дать еще немного времени.

– Мы обсуждали, – продолжил я, – что один случай вы разобрали подробно.

– Ну да.

– И хотя есть кое-что, о чем вам трудно говорить, реальность такова: как только речь заходит о чем-то другом, вы снова переходите к Колорадо, – повысил я голос.

– Нет, – попытался оправдаться Тед.

– Тогда почему вы тянете время, вместо того чтобы говорить со мной? – твердо спросил я.

– Это не так, – запинаясь, солгал Тед. – Говорю вам, это не так, я не отношусь к вам – и не стал бы относиться – как-то иначе. И я не держу вас в заложниках, Боб.

Я ответил коротко, намекая, что ему стоило начать с другого конца:

– Судя по тому, что вы объясняли последние два часа, нам, возможно, стоит начать с вашей истории сначала. Тогда мы дойдем до семьдесят четвертого, семьдесят пятого годов, а ваша задача – показать, как и почему происходили эти вещи и какие признаки могут увидеть окружающие, когда чья-то жизнь идет под откос. Это важно для общества – иногда важнее полицейской работы.

– Я знаю, – сказал Тед.

– Если последовательность будет прослеживаться, возможно, в такой атмосфере вам будет проще, – сказал я.

– Да. В такой атмосфере я смогу рассказать – в устной форме, как это было, – быстро ответил Тед. – Не по частям. Мы вырываем все из контекста. У вас узкая специализация – это понятно, учитывая вашу работу в правоохранительных органах. Вам важны ответы. Но мне важно, чтобы ответы были в контексте – по многим причинам. Самая важная – моя семья, чтобы они все поняли. Если они узнают только часть, они узнают только худшее. Вы знаете, что будет, когда все станет публичным, и если все, что мы сделаем, – это укажем, кто, когда и сколько.

– Мы здесь, чтобы представить один из факторов, влияющих на число жертв, – сказал я. – Нас интересует исторический контекст.

Тед кивнул:

– Верно.

Я дал ему прямой совет:

– А вы, с той стороны стены, разговаривали с куда большим числом копов, чем я. Единственный способ что-то подтвердить – просто говорить чертову правду о фактах.

Он слегка откинул голову, будто опасаясь, что я наброшусь на него через стекло, и сказал:

– Это точно.

– Сделайте это – и поймете, когда все будет готово. Они по-другому не понимают, – продолжил я.

– Так и есть, – согласился Тед.

– Вся организация допросов рассчитана на полицейских, – упрекнул я его за неподготовленность.

– Печально, – опустил голову Тед.

– Один детектив, другой – и ваше время вышло. Возможно, вы неправильно все продумали?

– Хорошая мысль, – признал он.

Я ощутил, что поколебал его уверенность. Особенно когда упомянул представителей Айдахо, которые даже не знали, о каких убийствах идет речь.

– Что вы скажете парню из Айдахо? Он даже не знал, что там было убийство.

Тед замялся.

– Да… Я не думал… Мы это уже подготовили?

– Я предупредил его, что это может стать для него сюрпризом. Он вообще ничего не знает. Вам придется объяснить. Он без понятия, о чем вы хотите говорить.

– Да… – ответил Тед. – Ладно, осталось двадцать минут. Мы кое-чего добились, но общего языка не нашли. Не знаю, что вы хотите делать. Вы давно занимаетесь… делом Банди. Наверняка у вас есть личные чувства. Но вот что важно. Мне нужна правда – та, что поможет вам, но и правда шире, важнее. Это мое условие. В таких условиях это невозможно. Я не держу вас в заложниках. Не хотите – уходите. Если сможете договориться с другими… Я не прошу помилования. Не прошу сочувствия. Но я провожу черту. Нам нужно время – шестьдесят, девяносто дней, несколько месяцев, – чтобы пройти все от начала до конца. Зафиксировать. Чтобы вы могли этим пользоваться. Таковы условия. Если вы видите способ… Понимаю, у вас свои рамки, работа, политика. Ваш начальник против. Но когда поговорите с другими, скажите им: да, я дам лишь часть. Но сейчас – что-то существенное, чтобы показать серьезность. Я не открою все, не получив результата, важного для моих близких и, полагаю, для общества. Хотя, чтобы не звучало слишком альтруистично, – моя семья для меня важнее. Боб, они все равно меня достанут… Вам не нужно об этом заботиться. Вы охотились за мной пятнадцать лет. Пара месяцев ничего не изменят. Вот что я хотел сказать.

Голос его стал мягче, глаза наполнились слезами, и он заплакал. Позже, сравнив записи с другими детективами, я узнал, что это была игра – он делал так со всеми, чтобы вызвать сочувствие и выиграть время.

Я подождал и, солгав, сказал:

– По сути, вы правы. Как человек… да, зная то, что я знаю, я бы хотел, чтобы вы жили вечно, чтобы мы могли все разобрать. Вот чего бы мне хотелось как человеку.

– Да, – ободрился Тед.

– Но я коп. Профессионал. Я не расстраиваюсь из-за того, что кто-то избежал казни, хотя должен был ее получить, – спокойно сказал я.

– Ага, – нервно ответил он.

Я продолжил:

– Я хочу понять и изучить процесс расследования. Неважно, живы вы или мертвы. Если бы я зациклился на казнях, мне стоило бы уйти в горы и застрелиться.

Тед осторожно подбирал слова:

– Я не говорю, что вы такой. Но у вас есть какое-то чувство справедливости. Все, что я хочу сказать: если люди хотят справедливости – через пару месяцев ее будет больше, чем сейчас. И польза будет куда большей. А мне это даст шанс рассказать свою историю. Я повторяюсь, но винить могу только себя. Я это понимаю.

– Я как раз собирался это сказать, – заметил я, давая ему понять, что до сих пор все шло по его сценарию.

Но вместо «Исповеди Иова» Тед заявил:

– И я беру полную ответственность. Я тянул, ждал слишком долго. Поверьте, задолго до сегодняшнего дня я просил своих представителей изменить подход, еще до подписания ордера. Но они отказывались, настаивали на стандартной процедуре. И если бы в феврале, когда я умолял их изменить стратегию, они согласились… возможно, мы не были бы здесь. Уверен, что нет. Да, Боб, я понимаю: сейчас я воюю с ветряными мельницами. Политика – вещь жесткая. Все уже решено. И я не знаю, сработает ли это. Если нет – будет плохо. Все проиграют.

Я был ошеломлен и вдруг понял, почему еще в феврале 1988-го Тед говорил со мной о методах допросов серийных убийц. Тогда я не понял, что он на самом деле хотел признаться. Я чувствовал, что он что-то скрывает, но не знал что. Чтобы поддержать разговор, я сказал:

– Вы говорите о системе, которая хочет казнить Теда Банди. Какой политик откажется от такого шанса? Губернатору плевать на вас. Для него это лишь вопрос закона и порядка. Вот известный убийца – и он может заявить: «Нет, мы не отступим». А я, как следователь, должен исходить из того, что в среду вас казнят.

Тед опустил голову:

– Я знаю.

– Мне нужно понять, чем вы можете помочь следствию до среды, – сказал я.

Тед едва шевельнул губами:

– М-м…

Я решил добавить правды, чтобы восстановить хоть какое-то доверие:

– Если это будут обрывки – значит, обрывки. Или ничего. Я не стану советовать вам, не буду называть лжецом. Если спросят – скажу правду: вы мне кое-что рассказали, вы сотрудничали. Время – проблема.

Банди, понурый, как побитая собака, повторил:

– Я знаю.

– И я не могу уйти и за вечер собрать людей, чтобы придумать новый план интервью с Тедом Банди. Два с половиной часа на пятнадцать лет – это ничто, – сказал я.

– Конечно, – пробормотал Тед, впервые поняв, что совершил роковую ошибку: ему нужно было больше времени, чтобы выстроить стратегию, а теперь было поздно.

Чувствуя, что разговор подходит к концу, я сказал:

– Поэтому я хотел хотя бы понять масштаб убийств. Вы немного помогли. Но о тех трех, о которых мы говорили, у меня нет ничего: когда, где, как.

Тед тут же вновь развернул свою речь:

– Позвольте спросить еще раз. Я понимаю вашу позицию, но правоохранительные органы в прошлом ведь не стеснялись… годы строили догадки, рисовали схемы, выступали перед прессой, пытаясь понять: каков Тед Банди? У каждого – свой интерес: у полиции, у общества, у семей. Неужели политическая обстановка такова, что невозможно хотя бы в эти выходные собрать всех за одним столом? А не говорить через СМИ, через телефон, поодиночке? Сейчас тут Вавилонская башня. Никто не пытается собраться и понять, что можно получить, что потерять. И попытаться выработать хоть какой-то консенсус, чтобы никому не пришлось выступать в одиночку, чтобы Боб Кеппел не рисковал навлечь на себя гнев начальства или кого-то еще. Ведь если бы все собрались, они могли бы сказать: «Мы не за Теда Банди, этого сукина сына, но мы за правду. Он начал говорить так, как никогда прежде». Вы понимаете?

Я пробормотал «угу», зная, что он продолжит.

– Здесь будет много полиции. Приду я к ним или нет – они все равно приедут, вы же знаете. Если вы сможете собрать всех в одной комнате и сказать: «Вот что я знаю. Я не адвокат Теда Банди, я за интересы Вашингтона, Колорадо и Флориды. Что на кону? Он нас надул? Или серьезен? Даст ли он нам то, что нужно? И можно ли политически оправдать: мы получаем информацию – и все равно казним?» Это и есть консенсус, который поймут и публика, и политики. Потому что современный политик любит говорить о «заботе о семьях», так? Меня сочтут лицемером, если я начну говорить о семьях, но факт: они еще существуют. Они ждут. Они имеют право найти своих близких. Я могу сказать им, как. И дело политиков – дать мне шанс. Если они его дадут – а я им воспользуюсь – они помогут семьям и все равно казнят меня. Им нечего терять. Подумайте сами. Да, меня обвинят в манипуляции семьями, но реальность такова: они есть. Их десятки – вы сами это видели. И, нравится вам или нет, я скажу: я могу помочь найти останки многих людей в вашем штате и других местах. Некоторые из этих родственников даже не знают, что я причастен. Если меня казнят, они потеряют дважды. Они даже не получат удовлетворения: «Мы казнили того, кто убил моего ребенка». – Тед говорил, размахивая руками.

Но я уже знал эту игру. Вместо того чтобы просто рассказать – тихо и смиренно – свою историю мне, он снова пытался продавить идею «саммита Теда Банди». Еще одна уловка, чтобы выставить себя в выгодном свете. Я ответил сухо:

– Угу.

Но он продолжил, будто ничего не услышал:

– Таким образом, они получат и информацию, и останки, и справедливость. Вот в чем дело. Я сам поставил себя в эту ситуацию. Но мы здесь, и грани разные. Вы как представитель закона хотите фактов – и имеете право. Но задействовано куда больше, и вы это знаете. И хотя я не жду, что вы будете моим адвокатом, давайте спустимся на практику: что можно сделать? Вы заботитесь о семьях, о расследованиях, о предотвращении преступлений. И то, что я могу сказать, касается всего этого. Но разве нельзя собрать всех в одной комнате, обсудить рационально? Они все равно будут здесь. Подумайте.

Тед пытался сыграть на страданиях родственников, чтобы убедить меня организовать ему «конференцию». Расчетливый психопат, он умело изображал раскаяние, используя его как инструмент давления и попытку вызвать сочувствие. На деле, торгуясь за свою жизнь, он лишь проверял, осталось ли у него хоть что-то, что может представлять для нас ценность.

Последний Тед, которого я увидел, был Тед-жертва: униженный, растерянный, беспомощный. Такие личности иногда появляются на финальных стадиях громких смертных приговоров, когда смертный приговор становится важнее самого осужденного. Его эксплуатировали все – адвокаты, активисты, журналисты, – и каждому было нужно свое. Тед позволил себе стать публичным символом для движения против смертной казни, борцов с порнографией и психологов, желавших использовать его для подтверждения своих теорий. Он слушал их советы и доверял им. Но, поняв, что их интересовал не он, а лишь его дело как инструмент для продвижения своих интересов, он осознал, что его предали, и сломался.

Он годами полагался на инстинкты – чувствовал, когда путь открыт и когда нужно бежать. Но в 1989 году, следуя чужим советам, он остался без ресурсов и, главное, без времени. Его стратегия «информация в обмен на дни» была обречена: Верховный суд уже дал понять, что мир устал от Теда Банди.

Даже его последняя попытка – дозированно выдавать признания через прессу, дразня судей и следователей и надеясь выиграть месяцы или годы, – провалилась. Сообщение его людей во Флориде о том, что Банди начал признаваться, вызвало лишь раздражение: жест был воспринят как отчаянная, корыстная уловка. Пресса писала, что он держит семьи жертв в заложниках, торгуясь за свою жизнь. И если у судей Верховного суда и губернатора Флориды еще оставались сомнения насчет отсрочки казни, резкая реакция прессы рассеяла их. Стало ясно: игры Теда Банди закончились.

В последнем нашем интервью Тед был сломленным. Тогда, за двое суток до казни, он рассказал о самом странном убийстве. Это убедило меня, что он мог бы рассказать гораздо больше, если бы не ошибся в расчетах времени.

Его просьба о помиловании сводилась к показному альтруизму, который он так и не понял. Он хотел придать смысл своим последним дням – и не смог. Губернатор Флориды подтвердил его главный страх: он умрет незамеченным.

В последний момент Тед игнорировал свою тьму и говорил о географии убийств. Он ушел в могилу, дав начальнику тюрьмы последнее место с возможными останками – последнюю попытку сохранить значимость.

И вся раздробленность его личности выразилась в последних словах: «Покойся с миром, тед».

Он писал «т» строчной, как напоминание самому себе, что он ничто.