Держа в руке диктофон, Тед параллельно делал пометки. Закончив писать, он прошептал:

– Я только что отметил, что голова девушки, Хокинс, была отделена от тела, отнесена по дороге примерно на двадцать три – сорок шесть метров и закопана в районе девяти метров западнее дороги, на каменистом склоне. Вы слышите?

Как я мог не слышать. Это был тот самый эффектный момент, ради которого, казалось, и жил Банди. Он огрубел за годы в тюрьме, и в его лице проступила холодная жестокость, но ответ он дал точный, почти клинический.

На миг я оцепенел. Никто не подозревал, что Тед обезглавливал и калечил жертв. Эта новость потрясла бы даже тех, кто еще считал его «ошибочно обвиненным». Не зная, что ответить, я спросил:

– А где остальное?

– Там же, где и остальные. Я рассказал, потому что решил: стоит начать с этого, ту часть ведь так и не нашли, – сказал он, даже не подозревая, что только что фактически признался в убийствах Отт и Насланд. – До сих пор все это было под вопросом. Все знали, какие были подозрения, но семья Хокинс могла думать, что неопознанные останки – не ее дочь. В общем, я подумал, что это хорошее начало.

Он не знал, что семья не хотела возвращения останков. Они давно похоронили Джорджанну в своем сознании.

Я приготовился к подробностям.

– Что стало с этими останками? Какой инструмент вы использовали?

Тед не ответил сразу – будто не расслышал. Иногда он словно проваливался внутрь собственных воспоминаний.

– Если бы вы нашли череп, обнаружили бы повреждения. Сломанную челюсть, например. Но найдя его, вы бы поняли, кто это. Есть причина, по которой вы спрашиваете?

Черепа и челюсти, которые я собирал пятнадцать лет назад, мгновенно ожили в памяти – будто я только что вернулся с того склона.

– Меня интересует, было ли что-то подобное с Отт и Насланд.

Тед помолчал. Очевидно, он не горел желанием обсуждать убийства на озере Саммамиш – останки там уже нашли, а это не входило в его новый «оперативный план». Его интересовали лишь те убийства, где что-то все еще оставалось неизвестным.

– Мы немного забегаем вперед, но… нет. Хотя… минутку. Это хороший вопрос. Нет, ничего похожего. Там было другое. Определенно ничего сравнимого с Хокинс.

– Хорошо. Каким инструментом вы пользовались? – спросил я.

Тед молча написал одно слово на блокноте и показал: «Ножовка».

Неужели он собирался ограничиться тем, что расскажет только о месте захоронения черепа? Неужели оставит нас в неведении о похищении Хокинс и других?

Он уловил мое напряжение – я, сам того не желая, выдавал ожидание.

– Мы можем пройти через это пошагово, – предложил он.

– Давайте разберем случай Хокинс пошагово, – повторил я его же фразу, заранее просчитанным приемом, чтобы облегчить ему вход в «опасную зону».

И Тед откликнулся точно так, как я рассчитывал.

– Хорошо. Только сразу скажу: я не готовился к этому сегодня. Просто расскажу то, что вспоминается. Уверен, это далеко не все.

Чтобы подчеркнуть, что его информация важна и нужна, я сказал:

– Давай начнем с Хокинс, а потом перейдем к другим. Я хочу услышать, что именно произошло с Джорджанной.

Тед улыбнулся. Я продолжил:

– Все, что у меня есть, – газетные данные. Расскажите, как вы ее похитили. При каких обстоятельствах? Почему вы оказались там? Сколько времени прошло между похищением и убийством?

Тед снова закрыл глаза. Его веки сомкнулись так плотно, словно скрывали люк, за которым лежала правда.

– Хорошо. Дайте подумать. Да… Я буду говорить тихо. Вы меня слышите, Билл? Слышите?

– Подвиньте диктофон ближе, – попросил я.

Тед начал:

– Не помню точно день недели… кажется, четверг. Между одиннадцатью и полуночью. Рядом с полуночью. Теплая майская ночь в Сиэтле, ясно, хорошая погода. Около полуночи я был в переулке за домами студенческих братств и сестринств – где-то между 45, 46 и 47-й улицами. За домами, через переулок, стоит, думаю, Конгрегационалистская церковь. Я шел по переулку с портфелем и костылями, и вдруг из-за угла вышла девушка. Я видел, как она свернула с северного конца квартала в переулок, остановилась, потом пошла дальше – прямо ко мне. Мы встретились примерно посередине. Я попросил помочь донести портфель. Она согласилась. Мы прошли переулок, пересекли улицу, свернули направо, потом налево на 47-ю. В середине квартала была стоянка на месте сгоревшего дома – университет делал такие временные парковки. Там было темно, грунтовка, никаких фонарей. Моя машина стояла там.

В этот момент диктофон щелкнул – закончилась пленка. Я испугался, что пауза разрушит его концентрацию, но Тед просто перевернул кассету и продолжил:

– Мы подошли к машине, и я оглушил ее монтировкой.

– Где она у вас была? – спросил я.

– Возле машины.

– Снаружи? – мне не верилось, что он оставил монтировку на виду.

– Снаружи, за машиной, – спокойно подтвердил он.

– Девушка ее видела?

– Нет. Там же были наручники, рядом с монтировкой, – прошептал Тед. – Я надел их, посадил ее на пассажирское сиденье и уехал.

Теперь стало ясно, как Тед заманивал к себе в машину даже благоразумных девушек – независимо от того, было ли пассажирское сиденье на месте. Никаких уговоров ему не требовалось: он бил сзади, прежде чем жертва успевала понять, что происходит. Никакой «вербальной игры», которую он приписывал Убийце с Грин-Ривер. Его способ убеждения был прямолинеен: удар монтировкой по голове. Он не был «призрачным принцем»[21], каким его десятилетиями рисовали журналисты, – он был подлым трусливым убийцей.

– Она была жива или мертва в тот момент? – спросил я.

– Нет, нет, конечно. Она была без сознания, но жива, – ответил Тед.

– Хорошо. Что было дальше?

Шаги охранника отвлекли его: адвокаты звонили каждый час, чтобы сообщать новости об апелляции. Тед вернулся через пять минут и продолжил:

– Мы проехали по переулку до Пятидесятой… кажется, Северо-Восточной Пятидесятой… Повернули налево, выехали на автостраду. Пятая, да? Потом на юг, и свернули на старый плавучий мост I–90. К тому моменту она уже пришла в себя. Есть второстепенные детали, которые я опускаю – они несущественны. Мы пересекли Мерсер-Айленд, проехали мимо Иссакуа, поднялись на холм, спустились – и оказались на той лужайке.

До сих пор его рассказ невозможно было опровергнуть. Чтобы проверить настрой Теда, не спугнув, я задал безобидный уточняющий вопрос: в 1974 году на автостраде I–90 не было разделительного барьера, но сейчас он есть – и я сделал вид, что сомневаюсь в его словах.

– Как вы развернулись на I–90, если там стоит барьер?

– Тогда его там не было, – вспыхнул Тед. – Я уже говорил: можно было повернуть налево через двойную сплошную. Незаконно, но возможно. В то время посередине дороги не было никакой преграды. Если бы был барьер – было бы чертовски трудно. А так – просто незаконный левый поворот через две полосы и выезд на боковую дорогу, идущую параллельно автостраде.

Я уловил его тон – так Тед говорил только тогда, когда говорил правду.

– Хорошо. Что было дальше?

Перенапряжение только запутало Теда, и он на мгновение сбился:

– Ну, я припарковался, вытащил ее из фургона, снял наручники…

– Вытащили откуда? – перебил я. У Теда тогда был «Фольксваген-жук», не фургон.

Он спутал это с поздним похищением Кимберли Лич.

– Из машины, – поправился он.

– Но вы ездили на «Фольксвагене»?

– На «Фольксвагене».

– Тогда почему «фургон»?

– Извините, если сказал «фургон»… Оговорился.

Адвокат Теда обвинила меня в давлении; я пояснил, что просто уточняю. Тед продолжил:

– Ладно. Это был «Фольксваген». Я вытащил ее, снял наручники… И, черт возьми, это, наверное, самое трудное.

Он выключил диктофон, перевел дух, затем включил обратно.

– Не знаю… Мы говорим не так абстрактно, как раньше, но… мы подошли к сути. Думаю, вы понимаете, что после стольких лет мне тяжело говорить. – Он вздохнул. – Одна вещь делает это сложнее: она была в здравом уме и говорила. Люди говорят странные вещи в таких обстоятельствах. Она сказала, что завтра у нее контрольная по испанскому, и решила, что я помогу ей подготовиться. Это звучит абсурдно… В общем.

Он замолчал, думая с полминуты. Затем глубоко вдохнул и наконец сказал:

– Короче, я еще раз ударил ее, чтобы она потеряла сознание, задушил и оттащил примерно на десять метров от дороги, в небольшую рощу.

– Чем вы ее душили?

– Шнуром.

– Шнуром?

Тед ответил тихо, почти смущенно:

– Куском старой веревки.

Я знал, что веревка была частью его набора.

– Это вы привезли с собой?

– Да. Она была в машине.

Готовясь к дальнейшим подробностям, я спросил:

– Что было потом?

Тед сразу ушел от прямого продолжения. В его рассказе отсутствовало все время между часом ночи и рассветом. Он перескочил на следующее:

– Я собрал вещи в машину. Почти рассвело. Поднималось солнце. Я был в полном шоке, напуган до смерти. Ехал и выбрасывал все из окна: портфель, костыли, веревку, одежду – просто все. Абсолютная паника. Лихорадка. В какой-то момент я поехал на восток по I–90, выбрасывая из окна одежду, обувь – все подряд.

Поскольку Тед не упомянул, когда снял с нее одежду, я спросил:

– Когда вы ее сняли?

– Что? – переспросил он.

– Обувь, одежду?

– Сначала. Как только мы вышли из машины. Я кое-что упустил, нам придется вернуться, но сейчас мне тяжело об этом говорить.

Он притих: заметно было, что самые жуткие подробности он берег до того момента, когда казнь официально отложат.

– Вы помните, что на ней было в ту ночь? – осторожно спросил я.

Тед втянул воздух и ответил:

– Да. Белые лакированные сабо, синие слаксы, что-то вроде топа на бретельках, сверху рубашка, завязанная узлом.

Бинго. Это было точное описание, без подсказок. Он сказал то, что мог знать только убийца. Но мне нужно было еще.

– И где все это осталось?

– На обочине. Не прямо вдоль I–90. Я поехал на восток, к дороге на гору Тейлор… Как она называется?

– Восемнадцатая.

– На ней повернул направо, поехал на юг, и южнее горы Тейлор много чего вылетело из машины. По кюветам и по краю дороги.

– Вы съезжали на обочину?

– Да. Останавливался, выбрасывал. Уже рассвело, и я был в полной панике… хотел избавиться от всего. Не хотел везти домой ни одной вещи – никаких напоминаний.

Эта часть его modus operandi походила на чистую неорганизованность. Выкидывая одежду Хокинс и орудия убийства где попало, он оставил массу улик. Спасло его только одно – рядом не оказалось полицейского. Маска «умного, обаятельного убийцы» спадала: в первые часы после убийства он был крайне уязвим. И, возможно, другие убийцы такого типа – тоже.

– Вы выбросили и что-то свое? – уточнил я.

– Конечно. Портфель, костыли, все барахло. И монтировку, и наручники, все. Через пару недель я злился на себя – пришлось покупать новые. Это не смешно, но так все и было, – усмехнулся Тед.

У меня всплыло в памяти, как поисковик ESAR нашел на склоне ржавую монтировку. Многие хотели оставить ее, но что-то заставило меня взять. Теперь все стало ясно: не могло быть естественной причины, чтобы монтировка оказалась именно там.

Тед заметно устал от разговора в пустоту. Даже он понимал: говорить можно сколько угодно, но кто ему поверит? Ему нужно было дать деталь, известную только убийце и полиции. Я спросил:

– Теперь, когда вы вспомнили Хокинс… Можете назвать что-то, что знаете только вы и мы?

Он помолчал.

– Деталь про тест по испанскому хороша, – добавил я.

– Она правда это сказала. Если только это не были галлюцинации. И еще: ее называли Джордж. И… она приколола синие брюки английской булавкой – они были ей великоваты.

Я молчал. Это было стопроцентное подтверждение. О булавке знали только мы.

– Это все, что приходит в голову, – вздохнул Тед. – Может, всплывут какие-то обрывки, но разговоров было мало.

– Хорошо. А что насчет двух других останков там же? – спросил я, забыв, что он отказался говорить об Отт и Насланд.

Длинная пауза. Он колебался. Чтобы вернуть его к разговору, я быстро вставил:

– Еще один вопрос о Хокинс.

– М-м? – отозвался он, всем видом показывая: «Задавай уже нормальный вопрос».

Я постучал ручкой по планшету:

– Когда это произошло?

– Когда?

– Да.

– В мае…

– Она пропала двенадцатого июня, – напомнил я.

– Июнь? – Тед усмехнулся. Он явно путался: Паркс и Болл были в мае. После пятнадцати лет и стольких жертв путаница была неизбежна.

– Обезглавливание. Когда? – спросил я.

– Дайте вспомнить… Примерно через три дня, – сказал Тед, глядя на меня, будто проверяя, куплюсь ли я на эту версию.

Три дня? Я чувствовал, что он что-то скрывает. Он не хотел признавать, что обезглавил ее сразу и забрал голову с собой – о чем я и так подозревал после находок черепов без тел.

– Вы возвращались туда раньше? – спросил я.

– Угу. На следующий день.

– Что вы делали? – я не ждал честного ответа, но обязан был спросить.

Он замялся:

– Просто проверил место… убедиться, что ничего не осталось. Было чувство, будто ее там может и не быть. Вернулся… убрал веревку. Нет, это я уже сделал. Не помню, что нашел. Хотел убедиться. А, да. Я не мог найти один ботинок. Думал, он там. Но его не было. Поэтому я на следующий день поехал на велосипеде к той маленькой парковке. Знал, что там уже были полицейские, нервничал – и объясню почему. Я уехал, а машина осталась. Если бы что-то нашли – могли связать со мной. В общем, я вернулся часов в пять вечера, нашел обе сережки-пусеты и ботинок. Собрал и уехал.

Это было типично для убийц «организованного» типа. Во время убийства он позволял себе все – а затем испытывал паническое отвращение к собственным действиям. Его две стороны – организованная и неорганизованная – боролись внутри него. Утром он действовал в панике, разбрасывая улики. Когда паника спадала, возвращался «организованный» Тед, который ехал обратно собирать следы. Это не раздвоение личности – это характерная динамика таких убийц.

Тед всерьез опасался, что кто-то сможет связать вещи Хокинс с ним, если найдет их на парковке на следующий день. Мне было трудно понять, почему этот страх был таким острым, но он явно входил в его modus operandi. Поэтому я продолжил расспрашивать:

– После того как полиция уже проверила эту территорию? – спросил я, не для того чтобы критиковать следствие, а чтобы подыграть Теду в его любимой теме – обсуждении ошибок полиции.

– Можно и так сказать. Я видел, как они ездили туда-сюда, но искали они в основном в парках. Готов поспорить, они просто не заметили бы белый лакированный ботинок и две белые сережки-пусеты, такие маленькие кольца.

– И вы нашли их на следующий день? – удивился я.

– Да. Где-то между пяти и шестью часами, – почти с гордостью сказал Тед.

Мое любопытство усилилось. Если Тед проезжал мимо горы Тейлор ранним утром после убийства Хокинс, почему он не избавился от нее там же – в том самом районе, где раньше оставлял тела Хили, Болл, Ранкур и Паркс? Почему не выбросил одежду привычным способом?

Я спросил прямо:

– Хорошо, извините… После того как вы уехали из Иссакуа той ночью и поехали к горе Тейлор – вы вернулись туда, зная, что там было?

Еще до ответа Теда меня охватило странное, почти физическое чувство. Мурашки по спине, сжатый желудок. Я буквально ждал удара. В моей голове все до того момента складывалось в удобную схему: похищение, убийство, избавление от тела в «месте захоронения», и если место не находят, его можно использовать снова. Так было с Хили, Ранкур, Болл, Паркс. Гора Тейлор в этой схеме была именно таким кладбищем тел. Но я ошибался: гора Тейлор не была первоначальным местом захоронения – там Тед оставлял только головы. И такое нельзя было напутать в разговоре с самим убийцей: он мгновенно терял уважение к собеседнику, если тот проявлял некомпетентность.

Тед спокойно подтвердил мою ошибку:

– Нет. Нет, я не возвращался. Просто проехал мимо по шоссе. Даже не притормозил. Я тогда об этом не думал.

«…Я тогда об этом не думал» – эта фраза прозвучала оглушающе.

Гора Тейлор просто не существовала для него в ту ночь как «место захоронения». И не могла существовать: мы нашли там только черепа и челюсти, без тел. Это означало, что сначала он оставлял тела в одном месте, потом возвращался, отделял головы, забирал их с собой, хранил у себя, а уже потом отвозил на Тейлор. Позже я узнал, что четыре головы в какой-то момент одновременно лежали у него в комнате – он хранил их там.

Я понял, что допустил серьезную ошибку, пытаясь уложить поведение Теда в предсказуемый логический порядок. Но с серийными убийцами логика обычных людей почти всегда терпит поражение.