Кассия

Филипп вернулся утром. Где его носило всю ночь меня больше не волновало. Был ли он на работе или пропадал у Вивьен, а может, у какой-нибудь другой любовницы… Какая разница? Вчера я думала, что больно будет узнать об одной. Сегодня я понимала: их может быть сотня, и это не изменит ровно ничего. Он просто играл роль, пока я не отдала ему всё, что он хотел.

Слуг в доме не было. Филипп предварительно всех отпустил, чтобы не было лишних свидетелей того, что происходит в этом доме. Лишь повар оставался на кухне, но он никогда не покидает ее пределы без особой надобности.

В доме стояла звенящая тишина, как у меня в душе. Я сегодня так и не заснула, и ничего не ела.

Ещё вчера утром я просыпалась в его руках и считала себя самой счастливой женщиной в мире. Ещё вчера я выбирала подарок для него, улыбалась своим мыслям, строила планы на будущее. А теперь сижу здесь совершенно пустая.

Шаги приблизились. Дверь в гостиную открылась, и на пороге появился Филипп.

— Кассия, — он вошёл, устало улыбаясь, будто вчера ничего не произошло. — Ужасный день на работе, — он прошёл к креслу, опустился в него, откинув голову на спинку. Он выглядел уставшим, но довольным. — Наконец, добились ареста этого темного мага. Монтре, помнишь?

Конечно, я помнила. В королевстве один Дамиан Монтре. Темный маг. Изгнанник. Тот, чьё имя запрещено произносить при дворе. Тот, кого боятся даже в Тайной канцелярии.

— Его арестовали? — переспросила я равнодушно.

Филипп кивнул, довольно улыбаясь. В его глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не замечала — торжество. Не просто удовлетворение от хорошо выполненной работы, а личное, почти болезненное торжество человека, который наконец-то отомстил старому врагу.

— Я почти полгода добивался весомых оснований, — он говорил лениво, растягивая слова, наслаждаясь каждым звуком. — Он умён, этот Монтре. Очень умён. Каждый раз ему удавалось меня переиграть. Но теперь… — он хищно усмехнулся, — Доказательства неопровержимы. Свидетели дали показания. Совет проголосует за казнь. И я буду тем, кто поставил последнюю точку в деле десятилетней давности. Теперь с ним всё кончено.

«Как и с нашим браком» — подумала я.

— Это надо отметить, — Филипп поднялся, подошел к шкафу, где стояло вино, — У нас есть повод, Кассия. Наконец-то я избавился от этой головной боли.

— Ты не рада за меня? — он обернулся, протягивая мне бокал.

Я взяла бокал. Руки не дрожали. Странно. Вчера дрожали, сегодня — нет. Может, я просто устала переживать.

— Поздравляю, — сказала я ровно. — Ты получил то, что хотел. Снова.

Он прищурился, всматриваясь в моё лицо, но я смотрела прямо, не отводя глаз. Пусть видит.

— Ты какая-то странная сегодня, — заметил он, делая глоток. — Всё ещё злишься из-за вчерашнего?

— А должна радоваться?

— Кассия, — голос его стал мягче, почти ласковым. — Я же объяснил. Это ничего не значит. Вивиан — это просто… развлечение. А ты — моя жена. Моя семья. Моё будущее.

— Хватит врать, Филипп. К чему это все? К чему эти маски? К чему эти нежные слова, когда я знаю правду? Я слышала, что ты сказал вчера в кабинете. Слышала, как ты говорил Вивиан, что избавишься от меня, как только получишь голос. Что я — бревно в твоей постели.

Он сделал глоток, и хотел что-то сказать.

— Через неделю я отдам тебе голос, — продолжила я, не давая ему вставить ни слова, — А ты дашь мне развод. Чистый, без претензий. Я забираю родовое поместье и половину отцовских денег. Всё остальное — тебе. Ты получишь то, ради чего женился. А я получу свободу. И нас больше ничего не будет связывать.

Я сказала это. Вслух. То, что обдумывала всю ночь. Сделка. Последняя. Отчаянная. Единственное, что пришло в голову.

Филипп смотрел на меня несколько секунд. Потом его губы дрогнули, плечи расслабились, и он рассмеялся.

Сначала тихо, потом громче. Смех его разносился по пустой гостиной. Он смеялся, запрокинув голову, держась за бок, как будто я рассказала лучшую шутку в своей жизни.

— У Кассии появились зубки, — наконец выдохнул он, вытирая выступившие слёзы. — Какая прелесть. Какая наивная, трогательная прелесть. Ты думаешь, я буду с тобой торговаться? Ты, у которой ничего нет?

— У меня есть голос, — повторила я, хотя внутри всё сжалось.

— Голос, который и так принадлежит мне, им может распоряжаться только мужчина, — он шагнул ближе, и я отступила. — Ты сама всё отдала, дорогая. Обратного пути нет. Вот и будь умницей.

Он подошёл к столу, поставил пустой бокал. Движения его были неторопливыми. Потом он повернулся ко мне и в его глазах не осталось ни капли той наигранной нежности, что была минуту назад.

— Хочешь, чтобы я не изменял тебе? — спросил он, делая шаг ко мне, — Чтобы я был весь твой? Был только твоим мужем, только твоим любовником, только твоим господином?

Его тон пугал. Я замерла, стараясь не показывать свой страх.

Он подошёл вплотную. Я чувствовала запах его парфюма, который когда-то казался мне самым прекрасным ароматом на свете. Теперь же от него тошнило.

Он резко схватил меня за волосы.

Боль обожгла кожу головы, я вскрикнула, попыталась вырваться, но он сжал пальцы сильнее, заставляя запрокинуть голову, смотреть в его глаза.

— Ты права, — прошептал он мне в лицо, — Ни к чему эти маски. Вот он я — твой муж. И я хочу, чтобы ты сейчас же открыла свой ротик, — его свободная рука скользнула вниз, к ремню, высвобождая своё достоинство наружу, — Но не для глупых разговоров и предложений. У меня к тебе более ценное предложение…

— Не смей, — выдохнула я, дёрнувшись, но он толкнул меня на диван, нависая сверху.

— Я дам тебе шанс показать на что ты способна. Не хочешь быть бревном — не будь им.

Он навалился, почти тыча мне в лицо своей мерзостью, другой рукой сильно сжимая волосы. Я пыталась отвернуться, но он удерживал, заставляя терпеть.

— Отпусти меня! — крикнула я, дёргаясь изо всех сил. — Отпусти, слышишь!

— Мужу нужно спустить пар, любимая, Ты же хорошая жена? Ты же хочешь, чтобы я был доволен? Чтобы я не искал удовлетворения на стороне?

Я, извернувшись, попыталась ударить его ногой, но только сделала хуже, он в этот момент перевалил меня на живот и навалился сзади. Его рука задрала моё платье, обнажая ноги, сжимая больно ягодицы. Пальцы его скользнули по белью, стаскивая его вниз, и я закричала от боли, от унижения и бессилия.

— Не надо, пожалуйста, — прошептала я, чувствуя, как слёзы душат меня. — Филипп, не надо…

— Надо, — выдохнул он мне в затылок. — Надо, Кассия. Ты — моя жена. И ты будешь исполнять супружеский долг. Когда я захочу. И как я захочу.

Его пальцы впивались в мои бёдра, раздвигая их. Меня накрыло страхом и отвращением. Я попыталась вскинуть голову, чтобы найти хоть что-то…

Рядом на столике, на расстоянии вытянутой руки, стояла ваза.

Просить остановиться было бесполезно. Я не думала, что моя недолгая семейная жизнь обернется ужасом.

Я потянулась к вазе, но Филипп меня дернул на себя, и ваза упала на пол.

— Ты ничтожество… — прошипела я, моя рука скользнула по полу, нащупала холодное стекло…

И я полоснула осколком ему по бедру до куда смогла дотянуться.

Он вскрикнул. Дёрнулся. Хватка ослабла всего на секунду, мне хватило лишь развернуться. Убежать не вышло.

— Ах ты, дрянь! — его голос сорвался на рык.

Он набросился на меня, не обращая внимания на кровь, сочащуюся из раны на бедре. Его пальцы сжались у меня на шее.

Он давил сильно, с каким-то остервенением, и я начинала задыхаться. Воздух перестал поступать, лёгкие горели, перед глазами поплыли чёрные пятна.

Я хрипела. Дёргалась. Царапала его руки, оставляя кровавые полосы, но он не отпускал. Только сильнее сжимал пальцы.

— Поигрались и хватит, — прошипел он, наклоняясь к самому моему лицу, — Ты — ничто, Кассия. Ты — моя вещь. И вещи не сопротивляются.

Я слышала его сквозь шум в ушах, сквозь пульсирующую боль, сквозь наступающую тьму. Слышала и знала — это конец. Он не остановится. Он убьёт меня. Прямо здесь. Прямо сейчас.

Бум… Бум… Бум…

В гостиной громко забили старинные часы. Бабушкина фамильная гордость, которую отец так и не смог выкинуть, хотя они не работали уже лет двадцать. Он говорил, что память дороже, что пусть стоят, напоминают о доме, о корнях, о тех, кто был до нас. Я помнила эти часы с детства — большие, дубовые, с резными фигурками на циферблате. Они всегда молчали.

А сейчас вдруг забили. Размеренно, равнодушно, отсчитывая последние секунды моего существования. Будто сама смерть завела старый механизм, чтобы проводить меня в последний путь под этот тяжелый, неумолимый бой.

Я считала удары — один, два, три… Странно, как четко я их слышала. Громче, чем голос Филиппа. Громче, чем собственное сердце.

Четыре… пять…

Шесть… Семь…

На седьмом ударе меня накрыло.

Тьма настигла меня. Резко, как волна, обрушивающаяся на берег в шторм. Сознание провалилось куда-то вглубь, в место, где не было ни звуков, ни запахов, ни времени.

Я оказалась в пустоте.

Тяжесть тела и боль отпустили. И я стала легкой, как пушинка.

Я парила в этой пустоте, не зная, где верх, где низ, где я сама.

Все будто потеряло смысл.

Но это продлилось недолго.

А потом что-то словно затянуло меня обратно.

Резко, неумолимо, как водоворот, который засасывает на дно. Я почувствовала, как пустота начинает сжиматься вокруг меня, как появляются очертания — сначала размытые, неясные, похожие на сон, который пытаешься вспомнить утром. Потом всё четче, всё реальнее. Мир возвращался.

Я закричала от боли! В груди будто взметнулся пожар. Жаркий, нестерпимый, выжигающий всё изнутри. Он сжигал меня всю…

Вспышка прошла и передо мной сидел Филипп, как десять минут назад, словно ничего не происходило.

Словно время отмоталось назад и застыло, ожидая, когда я сделаю следующий шаг.

— Наконец добились ареста этого темного мага, — говорил он, и голос его звучал так же самодовольно, как и в прошлый раз. — Монтре, помнишь?

Я вжалась в спинку дивана, на котором сидела.

Грудь горела. Я не понимала, что происходит.

Это какая-то игра воображения?

— Этот ублюдок знатно подпортил мне жизнь. Ну ничего, скоро я буду смотреть как ему отрубят голову. Даже не сомневаюсь, что совет проголосует за казнь. И я буду тем, кто поставил последнюю точку в деле десятилетней давности. Теперь с ним всё кончено.

Я смотрела на Филиппа и не могла выдавить ни слова. Смотрела на то, как он лениво встает с кресла и подходит к шкафу, наполняя наши бокалы.

— Ты какая-то странная сегодня, — заметил он, делая глоток. — Всё ещё злишься из-за вчерашнего?

Это было по-настоящему или…?

— Я же объяснил, — расценив мое молчание по-своему, — Это ничего не значит. Вивиан — это просто… развлечение. А ты — моя жена. Моя семья. Моё будущее.

Будущее… которого у меня нет.

Измена это одно. Наверное, многие изменяют.

Но убийство?

Я смотрела на него и не узнавала. Сейчас я видела то, что раньше упорно не замечала. Жестокость в каждом жесте. Холод в каждом взгляде. Безразличие к чужой боли. Как я могла не замечать этого раньше? Как я могла принимать его расчетливость за сдержанность, а цинизм за жизненную мудрость!

И сейчас, с каким ожесточением он говорил об этом мужчине — Дамиане Монтре. Как горели его глаза при мысли о казни. Он предвкушал, как будет лично присутствовать, когда темному магу отрубят голову.

— Я пойду к себе, — выдавила я наконец, поднимаясь с дивана.

Ноги дрожали, а голова кружилась, но я заставляла себя дышать ровно, двигаться плавно, не показывать слабости.

— Кассия, — он схватил меня за локоть, останавливая. Наши взгляды встретились. — Ты же будешь хорошей женой? — спросил он, и в голосе его прозвучала сталь, прикрытая бархатом. А у меня по коже побежали мурашки от страха, вспоминая его пальцы не на руке, а на моей шее.

И это был даже не вопрос.

Что я смогла так это просто кивнуть.

Филипп довольно улыбнулся. Отпустил мой локоть, даже погладил по руке, будто извиняясь за грубость.

— Вот и умница, — сказал он, возвращаясь к своему бокалу. — Завтра мы идем в Совет, ты не забыла?

— Я помню, — ответила глухо.

— Вот и хорошо, — сказал он, отворачиваясь к окну, — Иди отдохни, дорогая. Ты слишком распереживалсь из-за пустяков. Завтра важный день, тебе нужны силы.

Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на улицу, где за окном сгущались сумерки, фонари уже зажглись, отбрасывая на двор дрожащие желтые круги.

Его маска любящего мужа сидела так идеально, что я сама почти поверила. Почти. Но теперь я знала, что скрывается под ней. Я видела его настоящего. Его истинное лицо, его гнилое нутро.

В этот раз я не заговорила, не потребовала развод, не торговалась голосом…

Может, это все мне почудилось…

Я покосилась на часы. Шагнула к выходу, но остановилась около них. Семь часов ровно показывали другие часы на камине. А в этих что-то в них щёлкнуло, заскрипело, будто пытаясь прийти в движение, словно они хотели заработать, но не смогли. Я испуганно дернулась.

Часы молчали.

И в этот момент я кое-что вспомнила… Бабушка, когда я была совсем ребенком рассказывала мне сказки… Теперь они мне казались не просто выдуманными словами…

Теперь они звучали как пророчество.

Слова, которые когда-то казались мне просто красивыми сказками для маленькой девочки, вдруг обрели почти осязаемую реальность.

Бабушка рассказывала о даре времени — древнем, почти забытом, который просыпается в крови избранных в момент смерти. О том, что такие люди могут возвращаться в прошлое, переигрывать судьбу, менять будущее.

— Время — это река, Кассия, — говорила бабушка, гладя меня по волосам. — Оно течёт в одном направлении. Но те, у кого есть дар, могут бросить в эту реку камень. И вода разойдётся кругами. А потом сомкнётся, но уже не так, как прежде. Главное — не бояться кругов. И не пытаться остановить реку.

— Почему?

— Потому что река — это жизнь. А если остановить жизнь, останется только смерть.

Она посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом. От ее тона у меня по спине пробежали мурашки.

Это была моя любимая сказка. Но я и подумать не могла, что такое возможно по-настоящему.

Я ведь тогда спрашивала почему мы так не можем теперь, ведь в нас сильная дракоья магия.

— Всему свое время.

— Я не понимаю. Почему нельзя сейчас? Почему нужно ждать? Это же такой дар! Можно исправить любую ошибку! Можно вернуть тех, кого потерял! Можно…

— Время само знает, когда и кому дать шанс, — перебила меня бабушка, и голос её стал серьёзнее, строгим. — Не всё в этом мире решают люди, Кассия. Есть силы древнее нас, древнее магии, древнее драконов. И они не терпят суеты.

Я тогда не согласилась. Помню, долго спорила. Меня ужасно не устраивала несправедливость. Почему нужно ждать, пока река времени сама решит, кому бросить камень?

— Если этот дар будет у каждого, — начала я, но бабушка покачала головой, и я замолчала на полуслове.

— Если этот дар будет у каждого, — повторила она, и в голосе её зазвучала печаль, — Мир рухнет. Представь, Кассия, что каждый сможет возвращаться в прошлое и менять его. Каждый захочет исправить свои ошибки. Каждый захочет отомстить. Каждый захочет вернуть ушедших. Что тогда останется от настоящего? Его просто не будет. Время распадётся на тысячи осколков, и никто уже не сможет собрать его заново.

Мне не нравился этот ответ. Он был слишком взрослым, слишком сложным, слишком… правильным. А я хотела, чтобы было просто. Чтобы дар был у всех. Чтобы можно было вернуться и сказать то, что не сказала, сделать то, что не сделала, спасти того, кого не спасла.

Я была глупая, да и сейчас не умнее… Стало горько от своего выбора, от своих действий.

Я не знала, почему именно сейчас. Не знала, почему именно я. Почему дар проснулся именно во мне — в женщине, которую только что убил собственный муж. Может, бабушка знала. Но тогда почему это все оставалось тайной, и никто не сказал мне об этом?!

Богиня, я сегодня умерла… У меня до сих пор не укладывалось в голове. Это казалось невозможным — стоять здесь, дышать, чувствовать, как бьётся сердце, когда всего несколько минут назад оно остановилось. Когда мир погас.

Я ещё помнила то беспомощное чувство — как воздух уходит из лёгких, а ты не можешь ничего сделать, как тело перестаёт слушаться, как мысли путаются, превращаясь в один бесконечный крик, который никто не слышит. Я помнила свою угасающую искру…

Жутко…

Не передать того ледяного ужаса, когда понимаешь — всё. Конец.

Перед глазами вставало искажённое яростью лицо Филиппа. Его перекошенный рот, расширенные зрачки, пальцы, сжимающиеся на моём горле. Я видела его так отчётливо, будто он стоял прямо передо мной. Он был страшен в своей ярости. Уже не тот холёный, улыбчивый красавец, которого я знала, а зверь, сорвавший маску.

Он намеревается получить мой голос.

Место в Совете — вот ради чего он женился. Ради чего терпел меня в своей постели, изображая любовь, когда на самом деле мечтал поскорее избавиться.

Он уже его. В случае моей смерти он также получит его. Но придется немного подождать, пока он вступит в наследство. Он и так долго ждал пока мы станем официально женаты. Но все же муж имеет право на голос уже через месяц, а в случае ее смерти — через полгода, и то если нет других наследников и претендентов на голос.

Что я могу сделать, чтобы лишить его голоса?

Я закусила губу, туго соображая. Нужно думать, искать лазейки, слабые места, возможности.

Мне нужно завтра в Совете осторожно узнать. Спросить, не привлекая внимания.

Но я не знаю, можно ли там доверять. Совет — это не просто собрание магов. Это клубок интриг, заговоров, тайных союзов и старых обид. Филипп наверняка общается со многими из них — он начальник Тайной канцелярии, у него есть компромат на каждого. Он дружит с судьями, угощает вином советников, дарит подарки их жёнам. Он втирается в доверие, плетёт сети, собирает долги.

И как они поведут себя, неизвестно. Кто-то может помочь мне из жалости или из вражды к Филиппу. Кто-то — продать за золото. Кто-то — сделать вид, что ничего не слышал. А кто-то сразу же побежит к нему докладывать, надеясь получить награду.

Но не рискнув, я не смогу ничего.

Если я останусь здесь, в этом доме, играя роль послушной жены, Филипп рано или поздно убьёт меня. Может, не сегодня, не завтра, но убьёт. Как только я перестану быть нужной. Как только голос перейдёт к нему официально.

Я не могу этого допустить. Не могу сидеть сложа руки и ждать, пока он нанесёт смертельный удар.

Помимо Совета, вставал еще один не менее важный вопрос: как снова бросить камень? Как понять, когда бросать? Как рассчитать силу броска?

Мне нужно понять, могу ли я управлять этим даром. Или он управляет мной? Он проснулся сам в момент смерти. Но обязательно ли каждый раз умирать? Неужели нет другого способа? Ведь это страшно… Каждый раз чувствовать, как жизнь уходит из тебя. Каждый раз видеть лицо убийцы. Каждый раз проваливаться в пустоту, не зная, вернёшься ли обратно.

Сколько раз можно возвращаться? У дара есть предел? Или он бесконечен, как сама река времени?

Вопросы множились, а ответов не было.

Вместо спальни я свернула в библиотеку.

Библиотека встретила меня полумраком и тишиной.

Высокие шкафы тянулись к потолку, их полки ломились от фолиантов. В углу стоял отцовский кожаный диван, на котором он любил читать по вечерам.

Казалось, что он сейчас войдет, опустится на него и поднимет на меня уставший взгляд. Как же мне его не хватает…

Я зажгла фонарь, не включая основной свет. Потом подошла к самому дальнему шкафу, к тому, который отец называл «семейным архивом». Здесь хранились документы, письма, дневники — всё, что касалось истории нашего рода.

Если в моём роду у кого-то был такой дар, то должна быть информация. Не просто же так бабушка всё это рассказывала.