Зарубин

Смотрю на эту нелепую девчонку с первого этажа, которая застыла посреди моего кабинета. Она выглядит так, будто ждет расстрела. Бледная, вся перепачканная архивной пылью, а блузка безобразно надорвана по шву. Вцепилась в ребенка дрожащими руками, но, парадокс, держит ее так крепко, словно готова драться за нее со всем миром, включая меня.

За Юлю... мою дочь.

У меня в голове до сих пор не укладывается это словосочетание. Моя дочь сидит на руках у совершенно посторонней девки, уткнувшись ей в шею, и отказывается даже смотреть в мою сторону.

Каждая моя попытка приблизиться вызывает у девочки приступ первобытно-животной паники. Я для нее — чужой, огромный, пугающий мужик в костюме. Угроза. А эта серая мышка из отдела обеспечения — спасительница.

Бред. Сюрреализм. Система дала сбой по всем фронтам.

Я делаю глубокий вдох, загоняя раздражение и растерянность глубоко под ребра. Эмоции сейчас не помогут. Нужен план и стратегия.

— Анна Николаевна, — говорю сухо, стараясь не повышать голос, чтобы снова не спровоцировать истерику у Юли. — За моей спиной, справа от стеллажа — панель из темного дерева. Нажмите на нее, это скрытая дверь.

Девчонка вздрагивает, хлопая своими огромными испуганными глазами, похожими на оленьи.

— Ч-что?

— Дверь, — повторяю я с нажимом. — Там моя личная комната отдыха. Диван, пледы, телевизор, небольшая кухня и ванная. Отнесите Юлю туда. Умойте ее теплой водой. Только без резких движений. Затем откройте холодильник — там есть йогурты, соки и свежие фрукты. Если она захочет чего-то другого — в комнате есть планшет. И можете заказать из ресторана внизу всё, на что она покажет пальцем. Сладкое, фастфуд... мне плевать. Ваша задача сейчас — сделать так, чтобы она поела и перестала трястись.

Аня сглатывает, неуверенно переступая с ноги на ногу.

— А... вы?

— А мне нужно сделать пару звонков, — отрезаю я. — Идите.

Она кивает, разворачивается и, бережно прижимая к себе Юлю, которая так и не отлипла от ее шеи, скрывается за деревянной панелью. Дверь тихо щелкает, отрезая их от моего кабинета.

Я остаюсь один.

Выдыхаю так резко, будто до этого нырял без акваланга. Срываю с шеи галстук, бросаю его прямо на стол и с силой тру лицо руками.

Так, стоп. Контроль. Мне нужен гребаный контроль над ситуацией.

Я бью по кнопке селектора:

— Рита!

— Да, Максим Эдуардович! — голос секретарши звенит от напряжения. Она явно сидит там ни жива ни мертва, ожидая массовых увольнений.

— Слушай меня внимательно. Мне нужен лучший детский кризисный психолог. Не просто хороший, а светило. Тот, кто работает с тяжелыми травмами, сиротством и острым стрессом.

— Э-э... Максим Эдуардович, у нас в корпоративной клинике есть отличный штатный психолог...

— В задницу штатного! — рявкаю я. — Мне нужен лучший в стране! Поднимай связи, звони в частные клиники, в институты психиатрии. Предлагай любые деньги. Любые, Рита! Хоть миллион за консультацию. Мне нужен человек на видеосвязи через десять минут. Время пошло.

Я отключаюсь и подхожу к панорамному окну, глядя на город внизу. Машины ползут по проспектам, как мелкие муравьи. Полчаса назад моя жизнь была такой же четкой и понятной, а теперь в соседней комнате сидит девочка, в чьих венах течет моя кровь, и эта девочка сломана.

Черт бы побрал ее мамашу-кукушку!

Спустя ровно восемь минут селектор оживает:

— Максим Эдуардович, я нашла. Профессор Левицкий, доктор медицинских наук, специализируется на детских психологических травмах и ПТСР. Он сейчас в Женеве на симпозиуме, но ради вашего гонорара прервал обед. Перевожу его на ваш личный монитор.

Экран на стене вспыхивает, и там появляется седой сухощавый мужчина в очках с тонкой оправой. У него умный, цепкий и абсолютно спокойный взгляд. Такой взгляд нельзя купить ни за какие деньги, он появляется только у тех, кто видел слишком много чужого дерьма.

— Добрый день, Максим Эдуардович, — говорит профессор. — Ваша помощница обрисовала ситуацию в общих чертах. Найдена ваша биологическая дочь, пять лет. Мать исчезла. Девочка находится в состоянии острой паники. Верно?

— Верно, доктор, — я сажусь в кресло, сцепив пальцы в замок. — Но есть нюанс. Я для нее — чужой пугающий мужик. Она орет, когда я просто делаю к ней шаг. И есть еще одна переменная. Моя сотрудница. Младший администратор с первого этажа. Она случайно наткнулась на Юлю в подвале. Девочка испугалась промышленного шума, попятилась и уронила на себя тяжелые стеллажи. Эта сотрудница... Аня... бросилась под них, закрыв ребенка своим телом.

Левицкий чуть подается вперед. Его глаза за линзами очков сужаются.

— Физический контакт в момент пикового ужаса? — уточняет он.

— Да. И теперь Юля висит на ней, как обезьяна. Вцепилась мертвой хваткой, кричит «моя, не отдам» при попытке кого-либо, включая меня, приблизиться. Я отправил их обеих в комнату отдыха. Мне нужно знать, что делать дальше. Как мне забрать дочь у этой девчонки, не добив при этом психику ребенка?

Профессор снимает очки и медленно протирает их платком.

— Никак, — произносит он ровно.

Я хмурюсь.

— Что значит «никак»? Вы не поняли. Эта Аня — посторонняя девчонка, офисный планктон. Мне нужно забрать своего ребенка и отвезти домой. Мне нужно нанять квалифицированных нянь, врачей...

— Если вы сейчас оторвете девочку от этой девушки, то вы получите необратимые последствия, Максим Эдуардович, — жестко перебивает меня Левицкий. Его явно не впечатляет мой тон. — Послушайте меня внимательно. Психика вашей дочери прямо сейчас — это разбитое стекло. Ее самый близкий человек, мать, предал ее. Выбросил в толпу. Для пятилетнего ребенка это равносильно смерти вселенной. — Профессор надевает очки обратно, глядя мне прямо в глаза сквозь экран, и продолжает: — А потом, когда девочка находилась на пике ужаса в незнакомом месте, появилась эта Анна. И она не просто ее нашла, а закрыла ее своим телом от физической угрозы. Произошел классический импринтинг на фоне острой травмы. Синдром абсолютного щита. В разрушенном враждебном мире вашей дочери эта посторонняя девушка внезапно стала единственным гарантом безопасности. Божеством, если угодно точную образную формулировку. Якорем, который удерживает ее от падения в полное безумие.

Я молчу, переваривая информацию.

Мне не нравится то, что я слышу. Это означает потерю контроля.

— И что вы предлагаете? — спрашиваю его саркастически. — Оставить мою дочь жить в архиве с младшим администратором?

— Я предлагаю вам включить мозги бизнесмена, — парирует Левицкий. — Вы любите всё контролировать? Отлично. Контролируйте. Но через нее. Девочка не пойдет к вам. Для нее вы — источник опасности, потому что вы чужой мужчина. Она пойдет к вам только в одном случае: если Анна покажет ей, что вы безопасны.

— Сколько времени это займет? — цежу я сквозь зубы.

— Недели. Месяцы. Зависит от вас. Мой вам совет: купите эту Анну.

— В смысле?

— В прямом. Введите ее в штат личной прислуги. Сделайте личной няней. Заплатите ей столько, чтобы она забыла о своей прошлой жизни. Эта девушка должна стать постоянной константой в жизни вашей дочери, пока та не адаптируется. Если Анна исчезнет завтра — девочка уйдет в глубокую регрессию. Она перестанет говорить, есть, может начаться энурез, аутоагрессия... Вы получите инвалида по психиатрии.

Я чувствую, как холодок пробегает по позвоночнику.

Инвалида...

Моя кровь не может стать инвалидом. Нет. Этого я не допущу.

— Я вас понял, доктор, — говорю ледяным тоном, хотя внутри всё кипит. — Я буду ждать вас у себя первым же рейсом. Рита организует вам перелет частным бортом. Вы будете вести Юлю лично.

— Договорились. Но до моего приезда — ни в коем случае не разделяйте их. И не давите на ребенка. Будьте просто фоном. Спокойным, щедрым, безопасным фоном.

Раздраженно стиснув зубы, я прощаюсь и сбрасываю вызов. Какое-то время сижу в тишине, глядя на пустой экран, а затем тянусь к пульту на столе и нажимаю кнопку. На монитор выводится картинка с камеры видеонаблюдения, скрытой в моей комнате отдыха.

Они там.

Эта нелепая спасительница сидит на мягком ковре прямо на полу, поджав под себя ноги. Она сняла свои туфли и скинула грязный пиджак, а Юля сидит у нее на коленях. Аня что-то тихо, непрерывно говорит ей, гладя по спутанным кудряшкам, и аккуратно, с ложечки, кормит ее моим натуральным фермерским йогуртом.

Девочка ест. Медленно, вздрагивая от каждого шороха, но ест. Периодически она бросает затравленный взгляд на закрытую дверь, ведущую в мой кабинет, и тогда Аня обнимает ее крепче, целуя в макушку. И ребенок успокаивается.

Смотрю на экран, и в груди начинает ворочаться тяжелое собственническое чувство.

Левицкий прав. Эта серая мышка — ключ к моему ребенку. Ключ к тому, чтобы Юля когда-нибудь назвала меня отцом. И если для этого мне нужно вытащить девчонку с первого этажа и привязать к себе намертво контрактами, деньгами и приказами, то я это сделаю.

Она думает, что просто спасла ребенка и вернется к своим скрепкам и стеллажам?

Да черта с два.

Я снова нажимаю кнопку селектора:

— Рита, свяжись с отделом кадров. Прямо сейчас, задним числом, переведи Ивушкину Анну Николаевну на новую должность. Назови это... «младший администратор приемной генерального директора». Оклад увеличь в три раза. С этого момента она подчиняется только мне лично. И подготовь соседний малый кабинет под ее рабочее место. Там должны быть игрушки, детская мебель и диван.

— М-максим Эдуардович... но такой должности нет в штатном расписании... — блеет Рита в нескрываемом изумлении.

— Теперь есть, — чеканю я и отключаю связь.

Снова смотрю на монитор сощуренным взглядом. Аня на экране улыбается Юле, вытирая ей рот салфеткой. Улыбка у нее мягкая и теплая. Настоящая. Я уже забыл, как выглядят люди, которые улыбаются просто так, а не потому, что им от меня что-то нужно.

Никуда ты не вернешься, Анна Николаевна. Ни в какой архив. Ты останешься здесь, с ней и со мной.

И это ни хрена не просьба.