Аня

— Ольга? — ошеломленно переспрашиваю я, не веря собственным ушам. — Вы… мать Юли?

Женщина оценивающе оглядывает меня с ног до головы, и ее взгляд задерживается на моих туфлях без каблука, а потом переползает на пальто и, наконец, на дурацкий пакет с ватрушками. В ней столько брезгливого превосходства, что мне сразу хочется оказаться где-нибудь за тридевять земель отсюда.

— Неужели Максим уже успел просветить тебя на мой счёт? — она тихонько хмыкает. — Хотя, судя по твоему лицу, ты понимаешь далеко не всё...

Я инстинктивно прижимаю пакет к груди, словно щит.

— Зачем вы здесь? Юли сейчас нет в офисе. Она гуляет с моей мамой. И если вы думаете…

— О, я знаю, что её здесь нет, милая, — перебивает она меня с лёгкой усмешкой. — И к Зарубину наверх я не собираюсь. Его цепные псы из службы безопасности скрутят меня ещё на подземной парковке, я не идиотка. Максим умеет зачищать пространство вокруг себя. Любопытно, что при всей его паранойе ты вот так без охраны свободно ходишь за выпечкой в кофейню.

— Нам не о чем разговаривать, — я пытаюсь сделать шаг в сторону, чтобы обойти её, но Ольга резко перемещается, преграждая мне дорогу. — Пропустите меня, пожалуйста.

— Погоди, не беги так, Анечка, — вдруг переходит она на сочувственный тон, наклоняясь чуть ближе, и я оторопело моргаю, уставившись на мелкие сеточки морщин вокруг её глаз, которые не смог скрыть даже плотный консилер. — Я ведь пришла не для того, чтобы забрать у тебя твоё маленькое счастье, а чтобы предупредить. Ты ведь совсем домашняя глупенькая девочка, это видно. Пахала, наверное, офисным планктоном и жизни не видела. А Зарубин… Ты хоть понимаешь, в чьи руки ты попала?

Внутри всё сжимается от какого-то неясного плохого предчувствия.

— Я знаю своего мужа, — выдавливаю из себя сдержанно.

— Мужа? — скептически переспрашивает Ольга. — Да брось ты! Мужем можно назвать того, с кем смотришь друг на друга, а не на пункты в брачном договоре. Я ведь видела ваши фотографии в газетах. Из тебя попытались сделать принцессу, но ты так и осталась испуганной мышкой. Но ты должна знать, что Максим на самом деле чудовище, Аня. Человек с калькулятором вместо сердца.

Перед глазами сразу встает Максим, который сидит со мной на ковре в гостиной и осторожно прикрепляет пластмассовый глаз к уродливому лего-человечку. Разве этот человек может быть таким, как она говорит?

— Это неправда! — я возмущенно стискиваю зубы, стараясь не поддаваться провокациям женщины, которая бросила собственного ребенка и теперь зачем-то решила наговорить мне гадостей о Зарубине. — Он заботится о Юле. И вообще... он спас мою семью!

— Какая же ты наивная, девочка, — хмыкает она. — Я ведь знаю его характер лучше, чем ты. Он просто убрал помехи, которые мешали тебе выполнять твою работу, вот и всё! Знаешь, я вот пять лет назад вешалась ему на шею, искала покровителя, дура была молодая... а когда забеременела, он даже слушать меня не захотел. Вышвырнул за шкирку, как паршивую кошку, пригрозил уничтожить карьеру и жизнь, если я ещё раз появлюсь на его объектах. Он растоптал бы меня, Аня! Стёр бы в порошок и не поморщился.

Эти её жалкие попытки выставить себя белой и пушистой вызывают отвращение. Как-то этот образ не вяжется с беспомощной маленькой дочкой, покинутой ею на вокзале в полном одиночестве.

— Но вы сами бросили Юлю, — презрительно напоминаю я. — Оставили пятилетнего ребенка на скамейке и просто ушли! Как у вас вообще язык поворачивается оправдывать себя после такого?

— А что мне оставалось делать?! — горестно вздыхает Ольга, ничуть не пристыженная моими словами. — У меня жизнь рушилась! Тот мужик, с которым я жила, выставил меня нищей на улицу, а Зарубин со своими миллионами не дал мне ни копейки! Я знала, что если принесу ребёнка к дверям его офиса, меня даже на порог не пустят. А на вокзале… между прочим, я специально засунула в рюкзачок доченьки его личную визитку и тест ДНК, так что была уверена, что полиция сразу выйдет на него и ничего страшного с моей деткой не случится. Максим слишком горд, чтобы позволить своей плоти и крови гнить в приюте. Это именно я дала своей дочери шанс на сытую жизнь, понимаешь ты, дура?! Я пожертвовала собой ради неё!

— Пожертвовали... — у меня вырывается горький смешок. — Да вы сломали ребёнку психику, вы в курсе? Она до сих пор боится каждого шороха и засыпает, только если держит меня за руку!

— Зато она живет в пентхаусе и ест фермерские йогурты, — цинично отрезает Ольга, моментально вернув себе маску холодного безразличия. — Но давай лучше вернёмся к тебе, Анечка. Ты правда веришь, что этот миллиардер из списка богатеньких женихов всея планеты вдруг взял и влюбился в серую мышку вроде тебя? Просто так, за твои красивые наивные глазки?

Я напряженно молчу, не зная как ответить, потому что удар приходится по моим самым потаенным страхам, которые я так тщательно прятала всю эту неделю между горячими поцелуями и нежными объятиями Зарубина.

— Посмотри на себя, — воодушевленно продолжает Ольга, явно почувствовав, что выбила меня из колеи. — Ты для него всего лишь бесплатный инкубатор-нянька, да ещё и юридически привязанный. Удобная прислуга с функциями жены, которая закрыла собой его главную проблему. Максим купил тебя, как товар, Аня, просто чтобы самому с дочерью не возиться. Но подумай своей головой хорошенько! Как только Юля сможет обходиться без тебя, что произойдет?.. Правильно! Твой контракт на год закончится. Он аннулирует твой пропуск, выплатит тебе отступные и выставит за дверь с твоим старым чемоданом. Ты для него лишь временный вариант, пойми...

Выдохнувшись от этого пламенного монолога, она наконец умолкает и пристально вглядывается в моё бледное лицо.

Я ведь отлично понимаю, что эта ухоженная змея исходит ядом не из жалости и пришла сеять раздор, преследуя какую-то свою грязную цель... но впрыснутый яд всё равно мгновенно проникает под кожу. Ольга бьёт по самым слабым местам моей самооценки, а против этой заразы у меня нет иммунитета.

Перед глазами как наяву всплывает первый день на сороковом этаже. Мощный силуэт Зарубина у окна, и его жёсткий голос, который чеканил: «Я покупаю твое время и эмпатию. Я покупаю щит для своей дочери и плачу за это более чем щедро. Подписывайте, Анна».

Чистый бизнес. Ничего личного.

И пускай Ольга манипулирует из личной мести, но она лишь озвучила то, что изначально было заложено в наших с Зарубиным отношениях. Как я, обычная серая мышка, чья стихия — скрепки и туалетная бумага, могла вообще вообразить, что такой мужчина действительно разглядел во мне женщину, а не просто полезную функцию?

Настроение стремительно проваливается в какую-то чёрную дыру.

Заметив, как я опускаю голову, не желая смотреть в её торжествующее лицо, Ольга удовлетворенно кивает.

— Ну вот, вижу, мозг у тебя всё-таки есть. Мне так тебя жаль, ты не представляешь! — она бросает быстрый взгляд на часы и спохватывается: — Ой, мне уже пора бежать, опаздываю! Пока, Анечка. Подумай над моими словами и не трать время на этого ужасного человека!

Я даже не осознаю её ухода, стоя посреди улицы с ощущением какой-то пустоты внутри.

Солнце по-прежнему светит, люди и машины шумят, но я ничего этого не слышу. Смотрю на бумажный пакет с ватрушками и равнодушно думаю, что они уже остыли. Творог, наверное, стал жёстким, а корочка превратилась в резину. Ну и ладно.

Разворачиваюсь медленно, словно во сне, и бреду обратно к стеклянным дверям бизнес-центра. Каждый шаг дается с трудом. Поднимаюсь на сороковой этаж, чувствуя себя так, словно возвращаюсь на плаху, и захожу в свой светлый кабинет-детскую. Игрушки аккуратно разложены по корзинам, пластилин закрыт крышками. На моём столе сиротливо стоит кружка с надписью «Лучший день — это сегодня». Смотрю на неё и мне хочется расплакаться.

Какой, к чёрту, лучший день?

Механически достаю из сумки пакет с остывшими ватрушками и кладу его на край стола. Есть не хочется. Вообще ничего не хочется. Внутри разрастается пустыня, где хозяйничает лишь тоскливый ветер сомнений.

Дверь в смежный кабинет приоткрыта, и оттуда слышны неспешные шаги Зарубина, гулко отдающиеся на паркете. Вот он прекращает ходить, слышен шорох отодвигаемого кресла. Видимо, вернулся с совещания.

Через минуту дверь распахивается шире, и Максим появляется на пороге.

Он уже без пиджака и галстука, а рукава белоснежной рубашки небрежно закатаны до локтей, открывая сильные руки, покрытые тёмными волосками. На лице светится лёгкая довольная усмешка, а в серых глазах горит знакомый жаркий огонёк.

— Ну наконец-то, Аня, — мурлычет он бархатным голосом, заставив меня внутренне сжаться. — Рита сказала, что ты выходила на улицу. Юля ещё гуляет?

— Да, — я стараюсь говорить обычным тоном, уткнувшись взглядом в какую-то накладную на столе. — Мама сказала, что они побудут на воздухе подольше.

— Отлично, — Максим делает два широких шага, сокращая дистанцию, и наклоняется к моим губам, явно намереваясь вовлечь меня в глубокий хозяйский поцелуй. — Значит, у нас есть как минимум час. Помнишь, на чем мы остановились перед моим уходом?

Ещё утром я бы сама рванулась ему навстречу, зарываясь пальцами в его волосы и напрочь забыв о приличиях... но сейчас в моей голове до сих пор звучат слова Ольги про удобную прислугу с функциями жены, и я инстинктивно дёргаю головой в сторону, вжимаясь спиной в спинку кресла.

Его поцелуй приходится мне куда-то в район уха.

Чувствую, как тело Зарубина мгновенно напрягается в повисшей между нами тишине. Проходит секунда, другая... Он медленно отстраняется и смотрит на меня сверху вниз сузившимися серыми глазами.

— Что это значит, Аня? — спрашивает он опасно похолодевшим голосом, от которого по моей спине разбегается колючий град мурашек.

Я судорожно сглатываю и пытаюсь отодвинуть своё кресло назад, но его руки на подлокотниках не дают мне сдвинуться ни на миллиметр.

— Ничего, Максим Эдуардович. Просто… у меня разболелась голова. Очень сильно. Наверное, давление на улице скачет.

— Максим Эдуардович? — переспрашивает он, шевельнув окаменевшими желваками. — Ещё утром в постели я был Максимом, а сейчас вдруг снова вернулся статус генерального? Ты врёшь мне, Аня.

— У меня правда голова раскалывается, — уклончиво отвечаю я, найдя в себе силы поднять на него глаза. — Мне нужно прилечь в детской, пока Юля не вернулась. Извините.

Я аккуратно выскальзываю из-под его рук, стараясь даже случайно не коснуться его кожи. Подхватываю со стола остывшие ватрушки и торопливо несу их к маленькому холодильнику в углу, просто чтобы занять руки и не смотреть на него. Холодильник тихонько гудит, когда я закрываю дверцу.

Максим стоит посреди комнаты, скрестив руки на груди и неотрывно наблюдая за мной.

— Ладно, — роняет он сухо без единой тёплой ноты. — Иди отдыхай. Голова — это серьезно.