Аня

В сотый раз за последние десять минут нажимаю на иконку вызова «Мамуля», и в сотый раз механический женский голос сообщает мне, что «аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Это конец. Точно конец.

Маму уволили, ей поплохело где-нибудь в школьном коридоре, и никто её не нашел. Или она просто сидит дома и плачет так сильно, что не слышит звонка…

Юля дергает меня за край блузки, заглядывая в лицо своими огромными серыми глазищами.

— Аня, ты почему не кушаешь?

— Сейчас, солнышко, сейчас... — шепчу я и судорожно тыкаю в экран телефона.

Пальцы дрожат так, что я едва попадаю по кнопкам.

В голове крутится наш разговор, мамины всхлипы и её затравленный голос. Я не могу больше ждать. Если сейчас же не узнаю, что там происходит, то просто-напросто взорвусь.

Вспоминаю, что у меня в ежедневнике записан номер учительской, который мама как-то давала на крайний случай. Нахожу и торопливо набираю.

Гудки тянутся целую вечность.

— Алло, слушаю вас! — раздается в трубке бодрый голос географички Людмилы Степановны, маминой лучшей подруги.

— Людмила Степановна? — начинаю взволнованно тараторить в трубку. — Это Аня, дочь Елены Викторовны. Я не могу до мамы дозвониться. У неё всё в порядке? Её не… уволили?

— Анечка! Дорогая моя! — громко ахает Людмила Степановна, и я инстинктивно отодвигаю телефон от уха. — Ты представляешь, что тут у нас творится?! Ой, я до сих пор за сердце держусь! Твоя мама — героиня дня! Какое увольнение, ты что!

Я замираю, боясь, что неправильно её поняла.

— В смысле?

— В прямом! К нам тут такой человечище с большой буквы приехал! Новый наш попечитель Максим Эдуардович Зарубин! Он эту Игнатову на ковёр вызвал, а Ковальчука с его женой-стервой так по стенке размазал, что они теперь тише воды, ниже травы! Кирилл их прощения просил перед всем классом, а маме твоей зарплату подняли и премию выписали. Мы все тут просто в шоке!

— Кто... приехал? — шепчу я, чувствуя, как пол уходит у меня из-под ног.

— Зарубин! Ой, Анечка, какой он статный, какой грозный... Мы все за дверью стояли, слушали, как он их там чихвостит! Лена наша теперь как королева ходит! Всё, деточка, бегу, у меня звонок на урок! Поздравь мать!

Трубка взрывается короткими гудками, и некоторое время я стою, тупо глядя на пустой стол.

Зарубин поехал в школу?..

Телефон в моей руке снова оживает звонком видеовызова. Мама наконец и сама, словно почуяв, вышла на связь.

Я нажимаю «принять» так быстро, что едва не роняю телефон. Мама сидит на кухне уже дома с раскрасневшимся лицом и сияющими глазами. И выглядит она лет на десять моложе, чем вчера.

— Анечка! Прости, телефон сел, я только сейчас увидела...

— Мама… — медленно говорю я, всё ещё переваривая шок. — Мне сейчас Людмила Степановна всё рассказала. Это правда? Зарубин… был в школе?

Мама на секунду замирает с каким-то виноватым выражением лица.

— Ох, Аня... Он просил не говорить. Сказал, пусть это будет решение совета... Но да, доченька, в школе был он. Приехал, и всё изменилось за полчаса. Такой удивительный человек! Знаешь, он так за меня заступился, будто я ему родная. У меня до сих пор руки дрожат.

— Мам, но почему? — я чувствую, как в горле встает ком. — Зачем ему это?

— Не знаю, Анечка... Наверное, он просто очень хороший человек. А ещё... — мама понижает голос, — мы тут с папой только что обсуждали... Коля ведь, как услышал, что за меня Зарубин заступился, так и ахнул. Сказал, что теперь ему всё понятно!

— Что понятно, мама?

— Коля говорит, что теперь он точно уверен: и его на стройке Максим Эдуардович не случайно оправдал. Это он его лично спас. Всех этих жуликов к ногтю прижал, премию выписал... Папа сказал: «Лена, да он же для нашей Аньки как ангел-хранитель!».

В ушах у меня начинает звенеть от осознания реальной картины происходящего.

Это всё не счастливые случайности, а Зарубин!

Мой расчётливый босс, который зачищает реальность вокруг меня так, будто я — объект стратегической важности. Он лично разгрёб весь тот кошмар, в котором тонула моя семья, и даже не заикнулся об этом.

У меня вырывается странный полузадушенный звук.

— Анечка, ты плачешь? — пугается мама.

— Нет, мамуль, всё хорошо, — поспешно выдыхаю я, кое-как справившись со своими чувствами. — Я просто… очень рада. Давай вечером созвонимся.

Кладу трубку и смотрю на свои дрожащие руки. Внутри бушует такой вихрь, что, кажется, сейчас взлечу от облегчения, но в то же время мне безумно страшно, потому что теперь я должна Зарубину столько, сколько не выплатить и за десять моих обычных жизней!

Вскакиваю с пуфика, не в силах усидеть на месте от нервного перевозбуждения.

В такой ситуации отмалчиваться нельзя! Надо пойти и сказать ему спасибо. Просто по-человечески.

Я поправляю блузку, которая кажется сейчас слишком тесной, и лихорадочно приглаживаю волосы. Сердце колотится где-то в горле, выбивая рваный ритм: «За-ру-бин. За-ру-бин…».

Потом решительно, как перед прыжком в холодную воду, толкаю тяжелую дверь в его кабинет.

Генеральный сидит за столом и на моё появление даже не поднимает головы, занятый просмотром каких-то документов на экране ноутбука. Я замираю у порога, боясь сделать лишний шаг.

— Максим Эдуардович…

— В чём дело, Анна? — роняет он, наконец повернув голову в мою сторону.

— Я… пришла сказать спасибо.

Зарубин медленно сощуривает свои серые, как грозовое небо, глаза и откидывается в кресле, скрестив пальцы в замок.

— За что именно? — уточняет он иронически. — У нас в офисе закончились скрепки, и вы решили отблагодарить меня за оперативную доставку?

— Не паясничайте, пожалуйста, — робко прошу я, чувствуя, как начинают гореть щеки. — Я в мамину школу только что звонила…

Зарубин молча смотрит на меня некоторое время и лишь затем коротко говорит:

— Понятно.

В полном смущении я спешу продолжить свою сбивчивую речь:

— Отец... теперь мама. Семь миллионов, попечительский совет... Зачем вы это сделали, Максим Эдуардович? Зачем вам это нужно?

Внезапно он встает из-за стола и по-хищному медленно обходит его.

— Я инвестирую в активы, разве я не говорил? — небрежно сообщает он, не спуская с меня пронзительного взгляда. — А вы мой самый ценный актив на данный момент. От вашего душевного равновесия зависит сон моей дочери. Расстроенная няня — это плохая няня. Я просто устранил факторы, которые мешали вам работать.

Зарубин останавливается так близко, что я с трудом подавляю желание опасливо попятиться. Слишком уж сильно давит на меня его властная мужская аура.

— Это не факторы, а мои родители, — бормочу я, смущаясь всё сильнее от его пристального внимания. — Вы не могли просто так это сделать, я знаю. Это слишком большие деньги…

Но он словно не замечает моего состояния. Или, наоборот, слишком хорошо его осознает. Такое впечатление, что сейчас всё его внимание сосредоточено на моих губах, которыми я проговорила последние слова затихающим голосом. Он смотрит на них так, будто это самый интересный отчёт о прибыли за десятилетие.

— Я могу всё, Анна, — произносит он вполголоса неожиданно интимным тоном, от которого у меня по рукам рассыпается колючий град мурашек. — И вы правы, я не верю в альтруизм. В этом мире за всё нужно платить. Вы ведь это понимаете?

Внутри меня что-то горько и понимающе усмехается.

Ну конечно, блин. Естественно! Глупо было ждать, что он скажет: «Аня, я просто хотел увидеть твою улыбку». Это же Зарубин! У него вместо сердца калькулятор, а вместо чувств — графики рентабельности.

Так что где-то на уровне подсознания я знала, что этот момент настанет. Что за спасение отца и триумф мамы мне предъявят счёт.

Но самое паршивое в том, что моя женская сущность, предательская и слабая, в эту секунду очень даже лояльна к его мотивам. Я даже не чувствую возмущения. Наоборот, под ложечкой сладко тянет от этой его честности.

Он бизнесмен, и его прямолинейность будоражит меня куда сильнее, чем любые благородные порывы. К тому же, где-то в самом тёмном и пыльном уголке моей души робко шевелится крохотная безумная надежда. Тайная мечта любой маленькой женщины…

А вдруг?

Вдруг я нравлюсь мужчине своей мечты хоть немножко? Ведь таких, как я, он мог бы покупать пачками прямо на улице — более красивых и готовых на всё ради одного его взгляда.

Но он здесь, со мной.

— И какая... какая цена? — я едва нахожу в себе силы не отвести взгляд, хотя хочется зажмуриться.

Зарубин наклоняется ещё ниже, и его лицо замирает в опасной близости от моего. Я даже вижу крошечную тёмную крапинку в его радужке и чувствую, как его мощная харизма подавляет мою волю.

— Вы правы, — усмехается он. — Бесплатный сыр бывает только в мышеловках, а вы — очень умная мышка, Анна.

Его слова, похожие на странную смесь комплимента и насмешки, заставляют меня покраснеть.

— Ближе к делу, пожалуйста, — мужественно парирую я. — Так какова же цена вашего альтруизма?

Некоторое время Зарубин пристально изучает выражение моего лица, а затем выпрямляется и, как ни в чем ни бывало, сообщает:

— Мне нужны гарантии. Юля начала называть вас мамой, и её привязанность превратилась в зависимость. Чего и следовало ожидать. Так что если вы сейчас, решив свои семейные проблемы, заберёте трудовую книжку и исчезнете в своём подвале — это уничтожит ребёнка. А я не привык терять то, что мне дорого.

— Я не собиралась уходить… — пытаюсь возразить я, но голос звучит жалко.

— Пока не собирались. Но обстоятельства часто меняются. Люди влюбляются или находят лучшие варианты, а я не хочу зависеть от ваших вариантов. Поэтому мне нужно, чтобы вы принадлежали моей семье официально.

Он возвращается к столу, берёт папку и протягивает её мне. На обложке нет логотипа компании, только тиснение на коже.

— Прочитайте.

Я беру папку дрожащими пальцами и открываю. Строчки плывут перед глазами, но одна фраза в заголовке бьёт наотмашь: «БРАЧНЫЙ ДОГОВОР».

— Что это? — я хлопаю ресницами, глядя то на бумагу, то на него. — Какой брак? Вы о чём?

— О нашем с вами, — он говорит это так спокойно, будто обсуждает поставку бетона. — Присаживайтесь, Анна. Нам нужно обсудить детали.

Ничего не соображая, я послушно падаю в гостевое кресло, продолжая таращиться на него потрясённым взглядом.

— Какой брак? Мы же почти не знакомы, — ошеломленно бормочу я. — Вы мой босс! Я няня!

— Тише, — Зарубин делает предостерегающий жест рукой. — Не потревожьте Юлю. И давайте рассуждать логично. Моя дочь привязана к вам. Психолог называет это синдромом абсолютного щита. Вы для неё сейчас единственный гарант безопасности в мире, который её предал.

— И при чём тут брак? — у меня почти вырывается нервный смешок, но я успеваю его подавить.

— При том, что я, как уже и сказал, не хочу зависеть от ваших обстоятельств и настроения, — Зарубин делает шаг ко мне, и я невольно вжимаюсь в спинку кресла. — Сегодня вы здесь, а завтра вам предложит руку и сердце какой-нибудь симпатичный менеджер среднего звена, и вы решите уволиться. Или вам станет психологически тяжело. Я не могу позволить вам уйти.

— Вы хотите меня запереть? — шепчу я.

— Я хочу закрепить наши отношения юридически. Тогда Юля получит законную мать и покой, я получу уверенность, что вы никуда не исчезнете, а вы... — он обводит рукой кабинет, — получите всё. Полную защиту от всего и финансовую независимость. Ваши родители никогда больше не узнают слова «нужда». Никаких Ковальчуков и Сычёвых больше не будет на их пути. Один ваш звонок, и любая проблема будет решена.

— Это безумие, — вырывается у меня. — То есть вы предлагаете фиктивный брак?

— На год, — небрежно кивает генеральный. — Или до того момента, пока Юля не адаптируется полностью. Потом возможен развод на ваших условиях. Вы останетесь обеспеченной женщиной на всю жизнь.

— А если я откажусь? — я смотрю ему прямо в глаза, пытаясь найти там хоть каплю реального отношения ко мне, но сквозь его проклятую невозмутимость чертовски сложно пробиться.

Эх, жаль, что я не профессиональный профайлер с навыками распознавать всякие микровыражения и жесты. Сейчас бы мне очень пригодилось умение понимать, нет ли в предложении Зарубина второго дна. Или третьего.

— Вы не откажетесь, Анна. Вы слишком любите своих родителей и уже полюбили Юлю. Я видел, как вы на неё смотрите.

Я сижу в глубоком гостевом кресле, чувствуя себя загнанным в угол зверьком.

Зарубин делает шаг, другой, и вот он уже нависает надо мной, а его руки ложатся на подлокотники кресла по обе стороны от моих плеч, отрезая любой путь к отступлению. Он не касается меня, но его близость ощущается кожей.

Приходится задрать голову, чтобы встретить его взгляд. Сердце колотится о рёбра, как обезумевший зверёк.

— Договоры надежнее чувств, Анна, — его голос падает до опасного шепота. — Чувства переменчивы. Сегодня они есть, а завтра на их месте пустота. А контракт — это обязательство. Я не хочу гадать, бросите вы нас завтра или нет, когда вам предложат вариант поудобнее. Я хочу владеть гарантией.

Он медленно выпрямляется, доставая из внутреннего кармана пиджака тяжелую золотую ручку с холодным металлическим блеском металла, и вкладывает её в мои пальцы. Я едва не вскрикиваю от электрического напряжения, которое проскакивает между нами.

— Подписывайте, Анна. Станьте моей официально. И я обещаю, — он наклоняется ещё ниже, так что я чувствую его горячее дыхание у своего виска, — никто и никогда больше не заставит вас плакать. Больше ни одна мразь не посмеет тронуть вашу семью.

Я смотрю на белизну бумаги, на чёткие, сухие строчки договора. «Сторона 1... Сторона 2... Права и обязанности...». Моя главная обязанность — принадлежать ему. Пока что на бумаге.

Вся моя сознательная часть кричит, что нельзя выходить замуж за человека, который смотрит на тебя как на удачное приобретение. Но другая моя часть — та, что страдала от бессилия, слушая мамины рыдания, и всегда сладко замирала от близости генерального, — уже всё решила.

— Один год? — переспрашиваю я, пытаясь зацепиться за остатки здравого смысла. — Только один год?

— Контракт может быть продлен по соглашению сторон, — его губы кривятся в лёгкой усмешке. — Но для начала да, один год. Решайтесь.