После слов Лины в квартире стало так тихо, будто все вещи тоже перестали дышать.

“Твоя сестра.”

Тимур стоял посреди кухни, босой, в чужой толстовке с драконом, и смотрел на телефон в руках Анны. Смотрел так, будто если будет достаточно долго молчать, мама снова заговорит, объяснит, скажет, что он неправильно понял.

Но телефон молчал.

На экране погас вызов.

Анна нажала “перезвонить”.

Гудки не пошли.

Абонент недоступен.

Она набрала снова.

То же самое.

Тимур не двигался.

Соня сидела на стуле у окна, бледная, с пальцами, вцепившимися в край столешницы. Лев стоял рядом с ней и шмыгал носом. Мама Анны крестилась в углу кухни и шептала что-то беззвучно, будто боялась, что любое громкое слово разбудит еще одну беду.

— Мама сказала… — Тимур наконец заговорил. Голос у него был тонкий, будто он долго кричал. — Она сказала, у меня сестра?

Анна медленно опустила телефон.

Врать было нельзя.

Говорить правду было невозможно.

— Она сказала: “Маша жива”, — произнесла Анна осторожно. — И сказала, что Маша — твоя сестра.

— У меня нет сестры.

Никто не ответил.

— У меня нет сестры, — повторил Тимур уже громче. — У нас с мамой никого нет. Только я и мама. И папа иногда.

Соня вздрогнула на слове “папа”.

Тимур заметил и вдруг повернулся к ней.

— Не смотри так.

— Как?

— Как будто это опять я виноват.

Соня открыла рот, но Анна опередила:

— Тимур, Соня так не думает.

— Думает.

— Не думай за меня, — тихо сказала Соня.

— А ты за меня не думай.

— Я и не думаю.

— Думаешь! — он сорвался. — Вы все думаете! Куда меня деть, кому отдать, где моя мама, кто моя сестра, что мне можно знать! А меня никто не спрашивает!

Он схватил со стола стакан с водой и швырнул его в раковину.

Стакан не разбился. Только глухо ударился о металл, вода расплескалась по столешнице.

Лев испуганно отступил.

Тимур увидел это и сразу побледнел.

— Я не хотел…

Он резко развернулся и выбежал из кухни.

Через секунду хлопнула дверь ванной.

Анна дернулась было за ним, но Соня неожиданно поднялась.

— Я пойду.

— Соня…

— Мам, ты сейчас скажешь правильные взрослые слова, а он их ненавидит.

Анна устало закрыла глаза.

— А ты что скажешь?

Соня пожала плечами.

— Неправильные.

И пошла к ванной.

Дверь была закрыта не на замок. Соня постучала костяшками пальцев.

— Эй.

Тишина.

— Я знаю, что ты там.

— Уйди.

— Не могу. У нас тут теперь все внезапно родственники, надо привыкать к неудобствам.

За дверью что-то шуршало. Наверное, Тимур сидел на полу.

— Я тебе не родственник.

Соня прислонилась плечом к стене.

— Технически — да.

— Нет.

— Ну, отец у нас один. Отвратительно, но факт.

Тишина стала другой. Не пустой — слушающей.

Соня сама удивилась, что сказала это вслух. Отец у нас один. Еще вчера от этой мысли хотелось содрать с себя кожу. Сегодня она все равно причиняла боль, но рядом с Машей, исчезновением Лины, угрозами Веры Павловны и разбитой машиной слово “брат” переставало быть главным ужасом.

Главным ужасом было то, что взрослых рядом с детьми оказалось много, а защитить их было некому.

— Ты меня ненавидишь, — сказал Тимур из ванной.

Соня помолчала.

Взрослые бы сказали “нет”. Мама бы сказала “я не тебя ненавижу, а ситуацию”. Психолог из школьного кабинета сказала бы что-нибудь про сложные чувства.

Соня не умела так.

— Вчера ненавидела, — сказала она.

За дверью тихо шмыгнули носом.

— А сегодня?

— Сегодня я не успеваю. Слишком много новых людей, которых надо ненавидеть.

Он молчал.

— Папу, например, — добавила Соня. — Бабушку. Того мужика у ресторана. Того другого мужика у дома твоей мамы. Еще, возможно, вселенную. Ты в очереди, но не первый.

В ванной послышался слабый, почти незаметный звук.

Не смех. Но что-то близкое.

Соня выдохнула.

— Откроешь?

— Нет.

— Ладно. Тогда я сяду тут.

Она сползла по стене на пол и села напротив двери, подтянув колени к груди.

Коридор был полутемным. Из кухни доносились приглушенные голоса Анны и бабушки. Лев где-то тихо плакал. В квартире пахло сыром, мокрой одеждой и страхом.

— У тебя правда не было сестры? — спросила Соня.

— Если бы была, я бы знал.

— Не факт.

— Почему?

Соня горько усмехнулась.

— Потому что вчера утром я тоже думала, что знаю всех своих братьев.

За дверью стало тихо.

Потом Тимур сказал:

— Я не хотел быть твоим братом.

Соня кивнула, хотя он не видел.

— Я тоже.

— Тогда почему ты сказала “технически”?

— Потому что если мы будем делать вид, что это неправда, получится как у взрослых. Они делают вид — а потом кто-то приходит на праздник с ребенком, кто-то пропадает, кто-то оказывается живым или умершим, и все стоят с лицами “ой, как неожиданно”.

Тимур не ответил.

Соня вдруг подумала: ему всего семь. Леву девять, и он еще спит с мягким тигром, когда боится грозы. А Тимур говорит так, будто давно понял, что мир небезопасен, просто не знает, как это называется.

— Я видела переписки твоей мамы с папой, — сказала она.

Дверь резко дернулась, но не открылась.

— Ты читала?!

— Да.

— Нельзя!

— Знаю.

— Это мамино!

— Знаю.

— Тогда зачем?!

Соня закусила губу.

Потому что хотела доказать, что Лина плохая. Потому что хотела найти там что-то мерзкое, чтобы ненавидеть было проще. Потому что хотела увидеть, как отец писал другой женщине, и сделать себе еще больнее, чтобы боль наконец стала понятной.

— Потому что я злая, — сказала она. — И потому что хочу знать, сколько лет мой отец нам врал.

Тимур за дверью дышал тяжело.