ГЛАВА 3. Цена дыхания

Подвал «Белой ветви» строили для человека ниже меня на две головы.

Каменный потолок нависал над макушкой, балки пересекали помещение там, где привыкший к ним аптекарь проходил не глядя. Я задел первую плечом. Со второй столкнулся лбом. После этого Мара молча переставила лампу так, чтобы свет падал на каждую балку.

— Можете смеяться, — сказал я.

— Мне нужна тишина.

На длинном столе стояли наши вчерашние пробирки, две миски со снегом, спиртовка и ряд флаконов без ярких этикеток. Каждый был помечен номером. Лея с утра сняла печать с подвальной двери и снова опечатала вход наверху. В аптеке разрешили находиться Маре, Тилю, мне и одному представителю следствия. Ивар выбрал себя.

Он стоял у лестницы, придерживая головой слишком низкую балку. В отличие от меня, столкнулся с ней один раз и сделал вывод.

Мара надела чистый фартук и стеклянные защитные очки. Вторые лежали рядом.

— Это мне? — спросил я.

— Если собираетесь стоять у стола.

— Я пережил три осады без стекла на лице.

— Здесь кислота.

Я надел очки.

Угол рта Ивара сдвинулся. Я сделал вид, что не заметил.

— Начинайте, — сказал я.

— Уже.

Мара тонкой пипеткой сняла прозрачный слой с пробирки. Кровь за ночь разделилась: тёмная масса внизу, почти бесцветная жидкость сверху и серый ободок между ними. В пробирке Ивара ободка не было.

Она перенесла по капле на две серебряные пластинки.

— Простого разделителя недостаточно, — объяснила она. — Он показал, что в крови есть лишнее вещество. Теперь попробуем вызвать резонансный рисунок.

— Вы уже сравнили его со склянкой.

— Сравнила цвет осадка. Цвет — слабое доказательство. Мука, мел и толчёная кость тоже белые, но есть их вместо друг друга не стоит.

Тиль фыркнул наверху. Мара подняла голову.

— Ты должен следить за дверью.

— Я слежу. Дверь никуда не ушла.

— Тогда следи молча.

Шаги мальчишки отдалились.

Мара зажгла спиртовку. Сначала нагрела пластинку с моей пробой, затем добавила лунную соль — прозрачные кристаллы, дорогие даже для военной лаборатории. Капля потемнела по краям. В центре проступили тонкие серые ветви.

Со второй пластинкой Ивара ничего не произошло, кроме бурого пятна от высохшей крови.

— Что показывает рисунок? — спросил я.

— Способ, которым вещество удерживается в крови. Посмотрите сюда.

Она подвинула пластинку щипцами. Серые линии тянулись к краям и там раздваивались.

— Если бы это был обычный минеральный порошок, он выпал бы крупинками. Здесь что-то связано с солями вашего тела.

— С огненной сердцевиной?

— Вероятно. Но кровь берётся из руки, а не из сердцевины. Я вижу следствие, не место действия.

— Вы можете назвать вещество?

— Нет.

Слово прозвучало без смущения. Некоторые лекари произносили название редкой болезни только для того, чтобы пациент считал их полезными. Мара предпочитала выглядеть неосведомлённой, пока не получала факт.

— Тогда что вы можете?

Она взяла третью пластинку и нанесла рядом две капли: мою кровь и остаток из склянки Берга.

— Проверить, одинаково ли они реагируют на несколько веществ. Если рисунки совпадут во всех пробах, связь станет вероятнее. Затем отделим яд от того, в чём его принесли.

— От носителя, — сказал Ивар.

— Да.

— В склянке могло быть лекарство и примесь, — продолжил он. — Клеймо указывает на лекарство, но не на примесь.

Мара посмотрела на него поверх очков.

— Именно.

Ивар расправил плечи. Вчера он считал её ловкой подозреваемой. Сегодня получил одобрение за правильный вывод и выглядел так, будто успешно прошёл строевой смотр.

— Что служит носителем? — спросил я.

— Это мы и выясняем.

Следующие два часа я подавал ей флаконы, записывал время и пытался не задевать балки. Ивар менялся с Тилем у двери. Лея прислала писаря, но Мара не пустила его к столу: у мужчины был насморк, а на рукавах — мелкая пыль от копировального порошка. Он обиделся и записывал наши действия с верхней ступеньки.

Реакции отличались. От железоцвета серые линии сжимались в круг. От известковой воды распадались на точки. С настоем зимницы темнели до угольного цвета. В каждой пробе кровь и содержимое склянки вели себя одинаково.

Мара зарисовывала пластинки в журнале. Рисовала уверенно, без украшений: круг, ветви, время, температура. Под её рукой неизвестное вещество постепенно обретало привычки.

Я посмотрел на часы.

— В одиннадцать у меня заседание комиссии.

— Нет, — сказала Мара.

— Это не вопрос.

— У вас в половине одиннадцатого повторное измерение температуры и проба после нагрузки.

— Нагрузку проведём сейчас.

Она отложила перо.

— Что вы называете нагрузкой?

— Частичное превращение.

— Я его не назначала.

— Без проверки я не узнаю, способен ли продолжать службу.

— Вчера попытка разогреть сердцевину лишила вас дыхания.

— Вчера я не контролировал процесс.

— Значит, сегодня вы намерены сознательно повторить опасное действие и называете это контролем.

Ивар у лестницы потёр переносицу.

— Нам нужна проба после нагрузки, — сказал я. — Вы сами записали.

— После ходьбы по двору. Возможно, после лестницы. Не после превращения.

— Ходьба не покажет состояние сердцевины.

— А приступ покажет?

— Покажет предел.

Она сняла очки. Без них взгляд стал жёстче.

— Генерал Вельд, у вас сейчас нет безопасно установленного предела. Есть только вчерашнее удушье. Я не стану помогать вам проверять, можно ли умереть быстрее.

— Вы назначены экспертом, а не командиром.

— Верно. Поэтому не могу запретить вам сделать глупость. Я могу отказаться считать её медицинским опытом и вызвать магистрата.

— Пока она доедет, всё закончится.

— Вот это меня и беспокоит.

Ивар шагнул от лестницы.

— Северин, комиссия может подождать день.

— Закон о снабжении внесут на голосование через четыре недели. Берг должен был выступить против. Если меня отстранят, комиссия получит нового председателя.

— Мёртвый председатель им тоже не помешает, — сказала Мара.

Я повернулся к ней.

— Подготовьте раствор, который давали вчера.

— Нет.

— Тогда я проведу проверку без вас.

Мара медленно сложила очки и положила рядом с журналом.

— Майор Несс, вы являетесь представителем военной комиссии и свидетелем экспертизы. Подтвердите, что я возражаю против превращения.

— Подтверждаю, — сказал Ивар.

— Также подтвердите, что генерал понимает риск.

Ивар посмотрел на меня.

— Подтверждаю.

— Хорошо.

Она освободила место у каменной стены, убрала с края стола стекло и поставила на пол обе миски со снегом.

— Что вы делаете? — спросил я.

— Готовлюсь исправлять последствия решения, которое не могу остановить.

Победы в её голосе не было. Это раздражало сильнее спора.

Я снял сюртук. Под ним была белая рубашка и перевязь, охватывавшая левый бок. Старый ожог после войны иногда тянул при превращении. Сегодня кожа под тканью почти не болела — холод заглушал всё.

— Только правая рука, — сказал Ивар.

— Я знаю.

Частичное превращение не требовало пространства. Я отступил к стене, поставил ноги шире и выровнял дыхание. Четыре коротких вдоха, один длинный. В обычный день тепло собиралось под грудиной и расходилось по плечам. Кости предплечья становились плотнее, кожа покрывалась чёрной бронёй от локтя до пальцев.

На первом вдохе ничего не произошло.

На втором под рёбрами дрогнул слабый жар.

Я удержал его, не позволяя растечься. Третий вдох. Сердцевина ответила резкой болью. Тепло ударило в правое плечо, и по коже проступил первый ряд чешуи.

— Достаточно, — сказала Мара.

Я продолжил.

Чешуя дошла до запястья. Пальцы изменились, ногти потемнели и вытянулись. Вместе с бронёй пришёл холод. Он двигался изнутри навстречу огню, захватывая грудь. Серые линии на пластинке вдруг представились мне не рисунком, а сетью, стянутой вокруг сердцевины.

— Северин, прекращай, — сказал Ивар.

Я попытался вернуть руку в человеческую форму.

Чешуя не ушла.

Мышцы свело. Правая рука ударилась о стену, когти соскребли известь. Воздух вошёл в лёгкие и остался там, не двигаясь.

Мара оказалась рядом.

— Не тяните форму обратно. Просто перестаньте держать огонь.

Я хотел сказать, что уже перестал. Челюсть не слушалась.

— Смотрите на меня. Выдохните.

Не получилось.

Она положила два пальца под моё правое ухо, считая пульс, и сразу отдёрнула руку.

— Ивар, снимите перевязь.

— Он запретил.

— Сейчас она мешает грудной клетке.

Ивар рванул застёжку. Я попытался остановить его драконьей рукой, но Мара перехватила запястье не силой — повернула так, что когти ушли в сторону от людей.

— На пол, — сказала она. — Медленно.

Я опустился на одно колено. Камень качнулся.

— Сколько он весит? — спросила Мара.

— Сто восемьдесят семь фунтов без формы, — ответил Ивар.

— Точно?

— Взвешивание было в прошлом месяце.

— Частичная броня добавит не больше восьми. Частота дыхания?

Ивар начал считать по движению моей груди.

Мара налила в мерную кружку воду, добавила солевой раствор и отмерила гаситель жара. Вчера она делала это осторожно. Сегодня — быстрее, но каждую отметку проверила на уровне глаз.

— Двенадцать в минуту, — сказал Ивар. — Падает.

— Генерал, сейчас нужно выдохнуть. Не вдохнуть глубже. Выпустить то, что есть.

Она показала движением: медленно опустила ладонь от груди к животу. Я повторил. Воздух вышел рывком, следом начался кашель. Края стола исчезли из поля зрения; остался только жёлтый круг лампы.

Кружка коснулась губ.

— Половину глотка.

Я выпил. Вода стекла на подбородок и ворот рубашки. Вторая половина глотка. Пауза. Мара считала удары на шее.

— Температура руки? — спросила она.

Ивар коснулся человеческого запястья.

— Холодная.

— Драконья?

— Горячая.

— Перепад удерживает форму. Снег сюда.

Она не стала класть снег прямо на броню. Обернула миску тканью и прижала к плечу, где чешуя переходила в кожу. Вторую поставила у левого бока. Холод снаружи оказался почти болезненным — внутри я его не замечал.

— Ещё глоток.

— Мне нужно… убрать форму.

— Сначала выровнять температуру.

— Заседание…

— Если вы ещё раз произнесёте это слово, я добавлю в раствор успокоительное.

Ивар издал звук, похожий на сдавленный смешок. Я бы запомнил это для будущего, если бы был уверен, что оно у меня есть.

После четвёртого глотка чешуя у локтя потускнела. Броня отходила медленно, участок за участком. Когти стали короче. Боль вернулась вместе с человеческой рукой: мышцы горели, плечо дрожало.

Мара не убирала пальцы с моего пульса.

— Двадцать два, — сказала она. — Двадцать четыре. Дышите в том же ритме.

— Это медленно.

— Для дракона — да. Поэтому не ускоряйте самостоятельно.

Я сидел на каменном полу без сюртука, с расстёгнутой рубашкой и мокрым воротом. Перевязь валялась у ног. Писарь на лестнице старательно смотрел в стену. Тиль высунулся из-за его плеча и тут же исчез, поймав взгляд Мары.

Через десять минут я мог встать. Мара не разрешила.

— Когда разрешите продолжить службу? — спросил я.

— Я не распоряжаюсь вашей службой.

— Тогда сформулируйте заключение.

— Сегодня любое использование огня вызывает резкое ухудшение. Полное превращение может вас убить. Частичное — тоже, если будете держать дольше нескольких секунд.

— Несколько — сколько?

— Я не стану давать вам число, которое вы превратите в норматив.

Она убрала снег и осмотрела плечо. На коже остались серые пятна, похожие на синяки. Раньше после обратного перехода кожа краснела от жара.

— Вы знали, что так будет? — спросил я.

— Я знала, что риск высок.

— И всё же подготовили раствор.

— Потому что вы ясно показали: отсутствие раствора вас не остановит.

Это была правда, от которой нельзя защититься званием.

Ивар поднял перевязь.

— Надеть?

Мара проверила старый ожог. Кожа под левым ребром была стянута белым рубцом.

— Через пять минут. Не затягивать так сильно. Ему нужна другая поддержка, которая расширяется при дыхании.

— Военный лекарь сказал…

— Военный лекарь видел сегодняшний приступ?

— Нет.

— Тогда сегодня условия изменились.

Ивар кивнул. Неохотно, но без спора.

Мара поднялась и вымыла руки. Затем вернулась к столу, взяла чистый журнал в тёмной обложке и положила передо мной.

— Что это?

— Время сна, еда, лекарства, температура утром и вечером, любой привкус, холод, боль, нагрузка. Отдельно — попытки обратиться.

— У меня есть адъютант.

— Майор не находится рядом, когда вы просыпаетесь ночью.

— К счастью, — сказал Ивар.

Мара впервые улыбнулась. Едва заметно, только уголком рта. Ивар расправил манжету, довольный своим вкладом в науку.

— Журнал ведёте вы, — сказала она мне. — Честно. Если будете скрывать приступы, расчёт дозы окажется неверным.

— Дозы чего?

— Противоядия, если мы его найдём.

— Если?

— Я не обещаю то, чего у меня нет.

Она подала перо. Я не взял.

— Мне нужны условия. Что я могу делать до заключения Орсы?

— Ходить, работать сидя, есть тёплую пищу небольшими порциями, пить воду с солями. Не летать. Не превращаться. Не использовать Огненную соль и любые стимуляторы.

— Заседание комиссии?

— Если сможете сидеть и говорить без огня, это не медицинская нагрузка.

— Значит, я поеду.

— После двух часов наблюдения.

— Через час.

— Через два. И майор сообщит мне, если вы попробуете покинуть заседание через окно в драконьей форме.

— На третьем этаже нет площадки для взлёта.

— Это вас раньше останавливало? — спросил Ивар.

Я взял журнал.

— Через два часа.

Мара вернулась к опытам, будто соглашение было принято и больше не требовало внимания. Я сидел у стены, записывая первый приступ подробно. Время. Привкус. Онемение пальцев. Продолжительность частичной формы. Четыре глотка раствора. Остаточная боль в плече.

Отчёт получился похожим на донесение о неудачной операции. Только командир, допустивший ошибку, и пострадавший были одним человеком.

Через полчаса Тиль принёс поднос с хлебом, сыром и тёплой водой. Передо мной поставил воду, перед Иваром всё остальное.

— Мне тоже положена еда, — сказал я.

— Госпожа Мара велела небольшую порцию.

— Хлеб является небольшой порцией.

Тиль помедлил, отломил кусок размером с два пальца и положил рядом с кружкой.

— Милосердно, — заметил Ивар.

— У нас опись потерь, — ответил мальчишка.

Мара не вмешалась. Она капала реактив в раствор Огненной соли, который Ивар привёз из моего дома. Флакон был почти пуст. На этикетке стояла дата выдачи и печать военного склада.

— Это текущая партия? — спросила она.

— Получил двенадцать дней назад, — ответил я.

— До этого флакон менялся?

— Да.

— Старый сохранился?

Ивар покачал головой.

Мара поднесла пробирку к свету. Раствор оставался золотистым, каким и должна быть Огненная соль. Она добавила лунную соль. На стенке появился серый ободок.

Я отложил журнал.

— Тот же рисунок?

— Не весь.

Она провела стеклянной палочкой по краю. Серый след разделился на короткие ветви, затем растворился.

— В вашей крови яд или продукт его распада связан с определённым минеральным катализатором. Такой же катализатор есть в этом флаконе.

— В нормальной Огненной соли он должен быть?

— Я не знаю её военной рецептуры.

— Рецептура закрыта цехом, — сказал Ивар.

— Тогда нужен чистый контрольный образец от производителя и партии со склада. До этого мы не знаем, катализатор является обычной частью лекарства или добавлен вместе с ядом.

Я посмотрел на флакон. Двенадцать дней каждое утро отмерял из него гран на стакан воды. Считал, что восстанавливаю силу перед работой.

— Опечатайте, — сказал я.

Мара передала флакон писарю, не выпуская из щипцов, пока тот не подставил чистый пакет. Воск лёг на горлышко. Ивар поставил военный знак, писарь — знак магистрата.

— Майор, — продолжил я, — поднимите номера партий Огненной соли, которую получали я и капитан Берг. Все склады, все даты. Контрольные образцы изъять по закону, через Лею.

— Сделаю.

Я снова открыл журнал и на первой странице, над описанием приступа, написал отдельной строкой:

«До выяснения — никакой Огненной соли».

Первый приказ, который я отдал самому себе за много лет, оказался самым трудным для исполнения.