Добрались мы к исходу дня, без приключений. Хорь, хоть и одноглазый, а за порядком в отряде смотрел строго. Ехали себе, потихоньку. То Кота, то Подкову Хорь отправлял на разведку, те высматривали, когда же появится заветный домик, да нет ли кого постороннего, да как лучше проехать, не забираясь в буреломы. К нужному месту подъехали аккурат к вечеру, залегли на пригорочке и стали всё внимательно осматривать. Я смотрел, а на душе у меня было нехорошо. И, вроде, ничего необычного не видел, а всё же как-то муторно.

Дважды из домика выходил старичок. Один раз с натугой достал ведро воды из колодца во дворике и еле упёр его в домик, второй раз вышел и полил грядку каких-то рыжих цветов, уж не знаю их названия.

- Как стемнеет, да свет в доме погаснет, выждем полчасика и пойдём, – негромко сказал Хорь. Может и он что-то чувствовал и оттягивал время? Не знаю.

- Да, чего там! – возразил было Баклага, здоровенный детина, способный одним ударом завалить крупного быка, – Старикашка ведь совсем заморыш, и в доме нет никого. Чего нам темноты ждать?

- Я всё сказал! – посуровел Хорь, – и первым пойдёт Кляк.

Баклага промолчал, только сплюнул в сторону. И, как будто это было сигналом, все свечи, которые горели в домике, одновременно погасли. Мы добросовестно прождали полчаса, но не услышали ни звука, не увидели ни тени. Хорь, молча, взмахнул рукой, и мы пошли. Лунный свет был достаточно ярким, чтобы не идти на ощупь, и всё же было достаточно тени, чтобы почти не прятаться, заметить нас из окон было сложно.

Я, как мне и сказано было, шёл впереди. Предчувствие у меня было мерзкое. Если бы не прямой приказ Пиявки, и не куча бандитов за спиной, я бы ни за какие коврижки в этот розовенький домик не сунулся. Но, делать было нечего. Поэтому я постарался настроить все фибры души на опасность и передвигался потихоньку, бесшумно. Я не оглядывался, но знал, что вся наша группа сейчас повторяет все мои движения, шаг в шаг, след в след. Чем-то мне не понравилась лужайка перед домиком, я пустился в обход. И под окнами я проходил сильно пригнувшись. И перед крылечком я остановился. Ну, никак я не мог себя заставить взойти на крыльцо.

- Давай! – шепнул кто-то сзади с угрозой.

Я поднял ногу, чтобы шагнуть и в тот же миг вся полянка осветилась ясным белым светом, который резал глаза. Я зажмурился, и ещё не открывая глаз, попробовал рвануться в сторону. Куда там! Я почувствовал, как неведомая сила держит меня сильно и мощно, хотя и не больно, если не дёргаться. Как капля клея муху. Я открыл глаза и проморгался. На крылечке стоял давешний старичок, скрестив руки на груди, и грозно глядел на нас. Я попробовал повернуть голову и не смог, только скосил глаза в сторону. Вся наша группа застыла в самых нелепых позах. Кто-то с поднятой ногой, кто-то пригнувшись, подползая под окнами, кто-то, подняв руку к плечу впереди идущего, явно с намерением что-то сообщить. У всех только вращались глаза и никакого другого движения.

- Явились! – прогремел голос старика, – Теперь не жалуйтесь!

Всех нас, кто в какой позе стоял, развернуло в сторону лужайки, а поскольку мы её обходили, образовался полукруг. Старик вышел в середину, и мне показалось, что он сильно помолодел, и волосы не слишком белые, а вроде, как соль с перцем, и морщины не такие глубокие, как виделось раньше.

- Первым ты! – и старик ткнул пальцем в Подкову.

- Твои грехи меньше, чем у других, ты конокрад, ты воровал лошадей. Ты думаешь, что причинял людям только убытки. Но ты не знаешь, что стал невольной причиной смерти человека. Когда ты украл лошадь у слуги купца в городе Шале, что на берегу реки Пья, купец обвинил своего слугу в том, что он был с тобой в сговоре и того бросили в темницу. Хуже того, имущество бедняги описали, продали на торгах, а деньги отдали купцу в возмещение убытка. Семья же парня, жена и грудной ребёнок, осталась без крова над головой и без работы – никто не захотел помочь семье предполагаемого вора. Когда жене стало нечем кормить малыша, она подкинула его под двери монастыря, а сама пошла и повесилась!

Старик говорил и говорил гулким басом, который разносился по всей округе, а я смотрел на него, но старика уже не было: он постепенно превратился в осанистого зрелого мужчину с чёрными, с лёгкой проседью волосами и огненными глазами.

- Но, как я и сказал, ты этого не знал, и убийство это было ненамеренным, – продолжал колдун, – поэтому ты умрёшь легко.

Колдун вытянул руку в сторону Подковы и сжал её в кулак. И в тот же миг из Подковы брызнула кровь. Такое ощущение, что чья-то громадная ручища с неимоверной силой сжала Подкову в ладони и раздавила, как мягкую сливу. Подкова, не издав ни звука, упал, и его обескровленное тело с переломанными костями валялось на земле, словно тряпка.

- Теперь ты! – палец колдуна указывал на Хоря.

- Ты служил в войске короля Людвига в битве под Торпой. Когда ваш отряд под командованием офицера Улмара был разбит, и появилась опасность попадания в плен, ты сам перебежал к врагу, а, чтобы тебя приняли, с твоим белым флагом, ты принёс им голову Улмара! Тут ты соврал, ты сказал, что сам его убил, но на самом деле отрубил голову с уже убитого стрелой офицера. Тебя приняли, как перебежчика, но ты сбежал снова, подло убив в спину одного из своих новых друзей. После этого ты бродил по стране и не стеснялся грабить и убивать беженцев. Одна из женщин, защищаясь от насилия, ткнула тебе пальцами в глаза и один глаз вытек. После этого ты стал всем рассказывать, что потерял глаз на войне, героически отбиваясь от превосходящего противника.

Ничего себе! Кто бы мог подумать, что наш доблестный Хорь такой трус и подонок! А в моих глазах он раньше был героем, незаслуженно забытым своим королём!

Я снова скосил глаза на колдуна. Тот вроде бы ещё больше помолодел, и одежда его изменилась, из латаной-перелатанной стариковской одежды она превратилась в красивую и новую расшитую рубаху с франтоватыми манжетами, подпоясанную витым ремешком, сверху расшитый узорами кафтан, а на ногах – прекрасные, ладно скроенные штаны, заправленные в мягкие сапожки. Только голос оставался таким же грохочущим, пробирающим до костей. А колдун продолжал:

- Но, постепенно стала налаживаться мирная жизнь, и беженцев не стало. Попав в город Конт, что на берегу Фалийского моря, ты понял, что дальше тебе необходимо сменить профессию. Тебя звали в местную стражу, тебя приглашал к себе писарем помощник судьи, были и ещё предложения. Ты мог бы стать кем угодно, но ты специально стал искать банду, чтобы стать разбойником. Когда ты встретил Пиявку, вы быстро поняли друг друга, и ты стал бандитом. Бандитом без чести и совести. Твоя смерть будет не такая лёгкая!

Колдун вытянул к Хорю руки и сделал движение, наподобие движения прачки, когда она выжимает бельё. На моих глазах, казалось, Хорь вывернулся наизнанку. Кожа полопалась, а внутренние органы выперлись наружу. Я с ужасом смотрел, как раздуваются и опадают его лёгкие, как быстро-быстро стучит его сердце, как оно гонит кровь по венам, как дико глядит единственный глаз, выпавший из обезображенной и окровавленной глазницы.

Та сила, которая держала всех нас, отпустила одно тело, которое раньше было Хорем. Тело упало на землю и бешено билось на траве, испытывая, вероятно, неимоверные страдания. Рот у тела был широко раскрыт, но, ни звука не было слышно. От этого было ещё страшнее.

Колдун не стал дожидаться, пока тело затихнет.

- Теперь ты!

- Теперь ты!

- Теперь ты!

По очереди обращал он свой страшный палец к очередной жертве и зачитывал её преступления. Оправдаться жертве не давали. Слышен был только громогласный голос колдуна. И с каждым разом счёт преступлений увеличивался и увеличивался. Я с ужасом слушал об убийствах и последующем потрошении трупов, об истязаниях маленьких детей, от которых мучители получали садистское удовольствие, о резне, о сожжениях живьём, о замученных путешественниках, которым живым дробили дубинами кости на руках и ногах, чтобы они признались, где спрятано золото, о предательствах и изменах, о беременных женщинах, которым били по животу, чтобы убить ребёнка в чреве… Меня била крупная дрожь, а мои мысли путались. Я что, жил под одной крышей с этими нелюдями?! А ведь я даже не догадывался…

И казни колдуна становились всё страшнее и изощрённее. Следующего разбойника сожрали муравьи. Они набежали из темноты огромной толпой, откусывали по маленькому кусочку плоти и уносили в неведомый муравейник, а мученик не мог двинуть даже пальцем. И снова – разинутый, перекошенный рот и абсолютная, жуткая тишина. Следующий – потерял своё тело. Он обвалился бесформенной пузырящейся лужей, по которой плавали глаза и только булькал зловонными пузырями, пока вся жидкость не впиталась в землю. Даже из-под земли ещё какое-то время слышалось бульканье. И, я понимал, что, растекаясь и просачиваясь под землю, разбойник оставался в сознании и испытывал непередаваемые мучения. Следующего – ещё ужаснее.

Последнего, передо мной, колдун судил Баклагу. Как выяснилось, тот не только убивал, грабил и жёг, но и растлевал малолетних, похищал маленьких детей, редко для выкупа, чаще чтобы изуродовать физически и заставить просить милостыню. Были там и извращения, и садизм и глумление… В банде Пиявки он заведовал группой проституток. Он не только заставлял их «отрабатывать» ту норму, которую установил алчный Пиявка, ещё более алчный Баклага установил свой тариф, гораздо больший, а разницу присваивал. Тех же, кто не мог по каким-то причинам принести полную суточную сумму, он нещадно бил, стегал кнутом, а иногда калечил. Некоторые девушки, порой, по нескольку суток не спали, в поисках клиентов, лишь бы избежать встречи с Баклагой. Слова жалости его не задевали, его успокаивало только золото. Долго девушки в его группе не выживали, но Баклагу это не волновало. Когда какая-то из девушек умирала, не вынеся такой ужасной судьбы, на её месте немедленно появлялась новая жертва. И начинались её мучения с жестокой порки, которая должна была сломить волю девушки, заставить её быть куклой в руках Баклаги, пробудить в ней животный страх перед ним. У Баклаги вообще не было моральных границ, он был способен за деньги на любую подлость. Вся наша группа, как оказалось, была обречена. После того, как мы расправились бы с колдуном, Баклага должен был нас всех порешить. Всех.

Пиявка узнал, что для его поимки королём направлен отдельный отряд специально подобранных сыщиков и шпионов, понял, что необходимо срочно исчезнуть, и собирался со всем добытым золотом переправиться морем в другую страну. Он выбрал Маранию, где его никто никогда не видел. А банду свою он решил всю уничтожить, чтобы никто не мог узнать его в лицо. И Баклагу он хотел убить, после того, как тот убьёт нас и доставит ему золото.

Наверное, Баклага очень пожалел, что его не убил Пиявка. Колдун превратил Баклагу в мыслящее, но бездвижное, изломанное дерево.

- И будешь ты мёрзнуть без листвы зимой, а весной, когда будут расти листья, твой ствол будет безудержно чесаться, но ты не сможешь его почесать. Будет твоё тело долбить дятел, а белки в тебе устроят гнездо. На тебя будут гадить птицы, и звери оставлять свои метки. Там, где сломается сучок, будет сочиться твоя кровь, но ты не сможешь её ни вытереть, ни перевязать. Ты всё будешь чувствовать, но ничего не сможешь сделать! И будешь ты так влачить свою жизнь не менее шестисот лет, не имея возможности самоубийства, и дровосеки будут проходить мимо, не прельстившись твоим гнутым телом! – грохотал колдун, ­– А если какой безумец и прельстится, от первого же удара топора брызнет твоя гнусная кровь и этот безумец, испугавшись, убежит, а ты будешь страдать от раны! Ты ни на секунду не заснёшь, не потеряешь сознание. Ты будешь всё чувствовать, всё понимать, а твоя безудержная злость будет постоянно расти и превращаться в яд, который будет разъедать тебя изнутри. Ты каждый миг будешь внутренне корчиться от этого яда и с каждой секундой вырабатывать его ещё больше! И, когда через шестьсот лет твой ствол надломится и упадёт, ты умрёшь не сразу! Пока полностью не разложится древесина в труху, ты будешь жить и страдать, призывать к себе смерть, как избавление, но она не будет торопиться к тебе! А мучения твои будут всё множиться и множиться!

Я представил себе, каково это, в течение шестисот с лишним лет ежесекундное мучение, полное бессилие, страх, отчаяние и ужас. Меня затрясло. Что же колдун придумает для меня?!

Полными страха глазами я смотрел, как Баклага прорастал ногами в землю и покрывался противной, изодранной корой, как дерево выгибалось под неимоверными углами. Такое, действительно, не пригодно ни на какие цели, таким и лесорубы, и даже углежоги, погнушаются.

- Теперь ты! – палец колдуна нацелился на меня. Сердце моё оборвалось и затрепетало где-то в пятках. В животе похолодело. Я думал, что ужас задушит меня раньше, чем колдун произнесёт свой приговор.

- Ступай в дом! – закончил колдун и отвернулся. Сила, держащая меня, разом пропала, нога закончила начатое часа три назад движение, и я упал. Неловко, помогая затёкшим ногам затёкшими руками, я поднялся и понуро поплёлся в дом. Чтобы сбежать у меня даже мысли не появилось. Я был твёрдо уверен, что от такого не сбежишь. Дух мой оказался полностью сломлен.