— Сейчас совсем не та война, которая ожидалась — большевицкая Россия не царская, она стала крепким орешком, построив множество всевозможных заводов, которые выпускают вооружение в циклопических объемах!

На последних словах голос Гитлера чуть ли не сорвался — Гудериан видел, что фюрер весь на нервах, и за эти два прошедших месяца стал неузнаваемым. А ведь именно он сам настоял на «восточном походе», считая противника «колоссом на глиняных ногах», которого следует хорошенько толкнуть, а дальше тот сам упадет и развалится на куски. И убеждал в этом генералов вермахта, которые сомневались в столь легкомысленном подходе, памятуя, каких трудов стоило выбить Российскую империю из войны. Но в дело вмешалась политика — почему-то многие трезвомыслящие люди решили, что пережившая революцию страна, где произошла губительная гражданская война, с напрочь подорванной экономикой, способна сопротивляться промышленно развитой Германии, второй державе мира по основным показателям. При этом в расчет совершенно не бралась проведенная в Советском Союзе индустриализация, которую больше считали плодом большевицкой пропаганды. Да и самих русских считали азиатским народом, не способным создать что-либо выдающееся. И жестоко ошиблись — о том Гудериан как танкист мог сказать честно и прямо. Панцерваффе не имело ничего подобного «тридцатьчетверке» — этот танк превосходил Pz-IV по всем боевым характеристикам, и при этом уже и количественно — их с каждой неделей становилось все больше, и численно вряд ли уступали «тройкам».

— Если бы заранее знал, что у них десять тысяч танков, я бы никогда не начал эту войну. Но ведь никто из генералов мне не сказал о том — или меня легкомысленно обманывали, либо сами пребывали в преступном заблуждении. Полторы сотни бригад, пусть по семьдесят танков в каждой, что равно нашим батальонам — но их чудовищно много!

«Отцу панцерваффе» хотелось вставить от себя слово правды — он ведь раньше не раз говорил, что только на одном танковом заводе Харькова русские имели мощности, на которых можно было делать по два десятка танков в день, но ему не верили. Однако теперь вермахт столкнулся с суровой реальностью — окончательно выяснилось, что новейшие тридцати тонные танки Т-34 производят как минимум на трех крупных заводах — еще в Челябинске и Царицыне, переименованном большевиками Сталинград. А в Петербурге выпускают тяжелые пятидесяти тонные КВ, и тоже в отнюдь не маленьких количествах, причем Гудериан подозревал, что с каждым месяцем выпуск этих машин будет только увеличиваться, что внушало не только у него серьезные опасения за исход противоборства.

— С ума можно сойти — у русских на фронте появились танковые бригады с номерами, «перевалившими» за полторы сотни, и пехотные дивизии, которых уже более четырехсот. Они развернули эту огромную орду под нашим носом еще до начала войны, а мы не подозревали о таком скопище. И если бы окончательно запоздали с нападением, то сейчас сами бы столкнулись с нашествием невиданной мощи. Да-да, именно так — в этом августе, сейчас, по нам бы ударили с чудовищной, невероятной силой.

— Это так, мой фюрер — я подозревал, что русские коварны, и тайно собирают войска. Но мы и так серьезно запоздали с наступлением, его надо было начинать в середине мая, как только просохли дороги. И не дожидаясь наших войск, которые к тому времени победоносно закончили Балканскую кампанию — они бы подошли позже как резервы второй очереди.

Гудериан понимал, что допущена серьезная стратегическая ошибка — наносить удар требовалось гораздо раньше. Но в ОКХ решили действовать наверняка и сосредоточить все имеющиеся «свободные» дивизии, которые можно только собрать. Таких набиралось полторы сотни, три четверти от имеющихся в Германии, не считая союзников, которые могли выставить до пятидесяти дивизий, в основном финских и румынских. На счет их боеспособности особых надежд не имелось — достаточно будет и того, если отвлекут на себя примерно такое же число вражеских соединений. Удара от русских не ожидали — если бы Сталин действительно захотел напасть, то сделал бы это в мае прошлого года, когда вермахт начал реализацию плана «Гельб» и пошло вторжение в Бельгию и Голландию. Тогда бы удар с востока стал бы для рейха нокаутирующим — в Польше не набиралось и десятка дивизий, а силы люфтваффе составляли несколько эскадрилий. Русские бы их просто смели, не заметив — по данным разведки в тот момент они имели на своей западной границе с учетом сил в прибалтийских республиках, фактически оккупированных, до 80–90 дивизий подкрепленных тридцатью танковыми бригадами с многочисленной кавалерией. Однако нападения не произошло и в июне, после перемирия с французами и парада в Париже, напряжение схлынуло. В Берлине все с облегчением вздохнули — Сталин твердо соблюдал договоренности, и в это время стал решать вопросы, связанные с присоединением потерянных, когда-то царских губерний на западе — Эстляндской, Лифляндской, Ковенской и Бессарабской.

В ноябре Гитлер, сразу после визита Молотова в рейх, пришел к выводу, что раз Англию с моря завоевать затруднительно, то перед проведением «Морского льва» нужно вначале нанести стратегическое поражении России — то есть пришел к тем же выводам, что и император Наполеон. Задача не выглядела архисложной — война русских с финнами показала, что большевики слабы как никогда — их армия не представляет собой ту самую силу, с которой надлежит считаться. Да и оценивались вооруженные силы большевиков в полторы сотни дивизий пехоты, хорошо насыщенной танками — так действовали и французы, равномерно распределив бронетехнику по соединениям инфантерии. А вот немцы стянули все десять имевшихся танковых дивизий в корпуса, создав из них мощную танковую группу. При реализации плана «Рот» именно массированно применяемые танковые войска рейха прорвали северо-восточный фронт французов с необычайной легкостью, подобно той, с которой нож вскрывает крышку консервной банки.

Однако «восточный театр» огромен, и от границы начинает расширяться подобно «воронке». Расстояния генералов вермахта не страшили — имея объединения «подвижных» дивизий в виде танковых групп, можно было прорывать фронт в любой точке, и уходить далеко вглубь, уничтожая вражеские тылы, сея панику. При этом у русских просто не хватит сил, чтобы прикрыть все направления, и «скифский план войны», чего все опасались, памятуя про опыт войны 1812 года, сейчас не пугал. Ведь не пароконная повозка теперь определяла движение — пехота лишь закрепляла территорию, а автотранспортные колонны с железной дорогой. Нужны были только танковые и моторизованные дивизии, причем в достаточном количестве, чтобы сразу уйти в разбег. С автомобилями проблем не имелось — в вермахте их насчитывалось свыше шестисот тысяч, хватало по одной тысяче для каждой из дивизий, и кроме того для формирования почти сотни полностью моторизованных полков. Хуже с танками — их производство не отвечало потребностям, а десяти дивизий для «восточного похода» было недостаточно, что осознавали в Генштабе. И тогда из состава танковых дивизий вывели по второму панцер-полку, и количество дивизий удвоили столь простой мерой. Однако при этом и танков стало вдвое меньше, соответственно снизилась их пробивная мощь. И хотя мера была вынужденной, но Гудериан как никто почувствовал возможные в будущем серьезные проблемы — а что будет, если танки начнут банально вышибать. Так и произошло — потому он и прилетел в Берлин, фюрер буквально выдернул «отца панцерваффе» с фронта — требовалась найти ответ на самый животрепещущий вопрос — «что делать»⁈

Столкнувшись с массами бронетехники на «восточном фронте» немцы сразу принялись лихорадочно искать средства противодействия и нашли их в «панцер-ягерах». А так как умели приспосабливать к делу все, что только можно, обратили внимание на трофейные французские танки, благо чего-чего, а трофеев на западе они приобрели немало, и вначале вообще не желали их как-то «реновировать». Но пришлось — нужда заставила, та самая, что за добродетель часто выдается…