Дорогой Марк Александрович,

Только недавно получил я ответ от Мозли. Он куда-то уезжал по делам и лишь недавно, с большим опозданием, приехал к себе на дачу в Вермонт. Он «благодарит» меня за то, что я напомнил ему о Вашем архиве, и извиняется (в сущности, перед Вами) за долгое молчание, которое могло Вас обеспокоить. Затем пишет, что он не может сейчас точно выяснить положение дела из Вермонта, т.<ак> к.<ак> Магеровский ушел в отпуск, а вся переписка – у него. Обещает снестись с Магеровским, как только тот вернется из отпуска, и говорит, что тогда «дело пойдет». Что именно это значит – он не объясняет. Сообщает также, что ему пришлось отказаться от полагавшегося ему годового отпуска, т.<ак> к.<ак> он все равно никуда уехать не может из‑за обилия разных дел здесь.

Мне было очень приятно, что в моих комментариях на Вашу книгу Вы ничего неприемлемого не нашли. От В. А. я тоже получил письмо, в к<ото>ром он уверяет, что у него никакой «философии» нет и что поэтому трактовать его книгу наряду с Вашей – слишком большая для него честь. Но, кажется, он моим отзывом доволен.

Недавно, просматривая «Бред» в корректуре, я вдруг сообразил, что я Вам о своем впечатлении так и не написал. Это очень интересно. Конечно, в этой части Вы даете только то, что в теории словесности, кажется, называется «экспозицией», т.<о> е.<сть> вводите главных действующих лиц и намечаете «ситуацию», но сделано это так, что как читатель я с нетерпением жду дальнейшего, т.<о> е.<сть> хочу узнать, как будут развертываться взаимоотношения между этими персонажами. Между прочим, в одном месте Вы оставили имя Миллера (я это исправил; вероятно, исправили и Вы), и тут я заметил, что героя Вашего зовут Евгений Карлович, т.<о> е.<сть> он оказывался полным тезкой ген.<ерала> Миллера[1]. Это было, конечно, гораздо более существенное основание для изменения фамилии, чем дело Хорунжего-Миллера (так. – С. П.)[2], но, очевидно, Вы этого совпадения не заметили.

Рукописи девушки из Буэнос-Айреса я пока не получил, и Гуль мне о ней не писал.

В Чеховском из<дательст>ве положение очень неясное и, надо сказать, трудное. Вреден переезжает в Бостон только будущей весной, пока же ездит туда время от времени, совмещая свою работу там с работой у Dutton’а. При таких условиях он фактически не может уделять много времени и внимания Чеховскому из<дательст>ву. Этот его абсентеизм привел к усилению власти г<оспо>жи Планте[3], к<ото>рая теперь вмешивается (и очень властно) и в редакционные дела (т.<о> е.<сть> в определение того, какие книги надо печатать, а какие не надо), не имея для этого никаких данных, а русские редакторши (В.<ера> А.<лександровна> <Александрова> и Т.<атьяна> Г.<еоргиевна> <Терентьева>), не имеющие больше возможности опираться на Вредена, перед ней бессильны. Если не будет еще одной ассигновки (а на это очень мало шансов), то издательская их деятельность кончится к апрелю 1956 г.<ода>. Так как у них накопилось уже очень большое количество принятых рукописей (включая такие, которых можно было бы и не принимать), а кроме того, г<оспо>жа Планте настаивает на известном числе переводных книг (тут тоже книги выбираются не всегда удачно) и на известном числе «забытых классиков» (неизвестно кем и почему выдвинутая идея!), вроде романа Мордовцева, то вакансий почти нет. А между тем есть ряд вещей, к<ото>рые следовало бы издать. Как член совещательно<го> комитета я чувствую себя в довольно глупом положении. Он собирается раза 2–3 в год, и обычно его ставят перед совершившимися фактами: у «советников» спрашивают «совета» не до того, а после того, как контракт уже заключен или книга уже напечатана. Все это я пишу Вам доверительно, только для Вашего осведомления.

Между прочим, дело с изданием «Воспоминаний» П.<авла> Н.<иколаевича> Милюкова наконец налажено. Я уже прочел первые 200 стр.<аниц> (в перепечатанной на машинке копии). Я редактирую это издание совместно с Б.<орисом> Элькиным. Это очень интересно. В первый раз, насколько я знаю, П.<авел> Н.<иколаевич> пишет личные мемуары. По крайней мере, в этой ранней части преобладают личные моменты: семья, детство, гимназия, университет, поездка в Италию, начало научной деятельности, музыкальные интересы, отношения с профессорами и товарищами – и даже такие интимные вещи, как пробуждение полового чувства, первая связь с женщиной (эти части, хотя они и написаны очень «целомудренно», я все-таки опустил бы).

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.

Автограф. Подлинник. BAR. Aldanov. Dec. 1953 – Nov. 1954.