Дорогой Марк Александрович,

Спасибо большое за письмо. Прежде всего, позвольте поздравить Вас с благополучным завершением Ваших деловых переговоров со Скрибнером. Когда я в последний раз виделся с Вами, Вы выражали сомнения насчет того, что Вам удастся что-либо ему продать и, в особенности, что удастся продать том рассказов. А вот оказалось, что он взял две книги, в том числе и том рассказов. Если не секрет – какую другую книгу он взял? Новый роман или что-нибудь другое?

Вы пишете, что закончили все свои американские дела. Значит ли это, что Вы ускорите свой отъезд во Францию? Или же Вы все-таки пробудете в Америке до ранней осени, как собирались?

Само собой разумеется, что я не вижу решительно ничего «неудобного» в том, чтоб Вы обращались ко мне «по делам сотрудников журнала». Напротив, я Вам очень за это благодарен. Но, к счастью, недоразумение с Маклаковым с тех пор разъяснилось. Он получил мое письмо через 2 дня после Вашего, уже ответил мне, и мы с ним договорились окончательно (если только он не переменит своего решения).

Я перед ним, как и перед многими другими, виноват только в одном – что долго не отвечал ему на письма. Оглядываясь назад, я теперь понимаю, что в течение прошедших весенних месяцев я пережил нечто вроде нервной депрессии. Одним из ее результатов и был катастрофический затор в моей переписке.

Убеждать меня, что его статьи очень ценны для журнала, не приходится. Я давно уже и очень категорически написал В. А., что хочу поместить эти его статьи в журнале. Но он меня совершенно измучил своими колебаниями: печатать – не печатать – печатать только после его смерти – а может быть, все-таки напечатать при его жизни? И т.<ак> д.<алее>. К этому прибавилась неоднократная переделка статей. Поверите ли, он прислал мне 5 их редакций, а сейчас я жду шестую (по его словам, окончательную).

Пишу Вам все это потому, чтобы у Вас не составилось превратное представление о характере моих переговоров с В. А. Это я его убеждал позволить мне напечатать статьи в журнале, а он колебался. Так что с этой стороны он на меня в обиде никак быть не может, и я не совсем понимаю значение его фразы (в письме к Вам) о «решительном отказе». «Другая его рукопись» была одна из редакций, к<ото>рую он потребовал назад. Я задержался с отправкой, и это его взволновало. Но, повторяю, все это – дело прошлое, и теперь между нами – полная entente cordiale[*]. Кстати, я разобрал его адрес в Aix-les Baines (пока я ему писал на Париж) как Iles Britanniques, но не уверен в правильности своего чтения. Есть ли там такая гостиница (я там никогда не был)?

Я получил от Зензинова текст воззвания Лиги, значительно улучшенный по сравнению с первоначальным текстом. От Б. И. никаких сведений о ходе дел не имел. Очень надеюсь, что организационное оформление силою вещей затянется. Я не могу отделаться от чувства, что оно преждевременно и что напрасно Б. И. его форсирует.

Я очень насладился Вашими остроумными историческими параллелями (это настолько хорошо, что жаль, что оно пропадет в частной переписке, хотя, м.<ожет> б.<ыть>, для печати оно, по крайней мере сейчас, и не «годилось бы»). Но по существу дела я сам твердого мнения еще не имею. Многое в аргументах Б. И. мне кажется убедительным, а многое – вызывает сомнения. По-видимому, власовское движение было достаточно сложным явлением, и мне надо больше про него знать и больше о нем подумать для того, чтобы прийти к какому-либо категорическому заключению.

Вполне возможно, что весь план Власова был построен на предположении, что сначала немцы разобьют Сталина, а потом западные союзники разобьют немцев. Оставляя моральную сторону в стороне, с точки зрения политической это может показаться расчетом фантастическим. Но ведь на совершенно таком же расчете была построена вся политика Пилсудского[1] в Первую мировую войну (он прямо об этом говорил в замечательно интересном докладе, который он читал в Париже в начале 1914 г.<ода>), и в его случае «фантастика» себя оправдала – по крайней мере, в смысле непосредственных результатов.

Сообщение насчет позиции Марка Вениаминовича было для меня новостью.

Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от себя и Т. Н.

P. S. Перед отъездом из Кембриджа я не успел разыскать Тварога, но спишусь с ним отсюда и попрошу его послать Вам его работу на прочтение[2].

Автограф. Подлинник. Перечеркнутый бланк. BAR. Aldanov. January–Aug. 1948 and 1951.