Дорогой Михаил Осипович,

Я не ответил Вам сразу, потому что, прочтя рассказы Бунина, хотел дать своему первому впечатлению отстояться и потом перечесть их, чтобы проверить себя. Теперь могу написать Вам и М. А., что я о них думаю.

Мне кажется, что мы не можем печатать «Второй кофейник»[1].

1) Я не пурист и понимаю, что мы издаем журнал «не для Смольного института». Но всякая «рискованность» допустима только тогда, когда она художественно оправданна. Беру на себя смелость утверждать, что в этом рассказе она художественно не оправданна. На мой слух и глаз, в нем ничего, кроме этой «рискованности» в чистом непретворенном виде, – нет. Ни образов, ни атмосферы – ни даже выдающихся стилистических достоинств («простонародно развитая телом» – по-моему, просто нехорошо). Еще раз набираюсь смелости, чтобы сказать, что, на мой взгляд, рассказ этот Бунину не удался. В нем есть попытка «сказа» (жанр вообще не бунинский), но и она неудачная. Кроме слишком уж очевидных и, простите, почти вульгарных в своей избитости «мине», «испужалась» и «пинжак», ничего характерного, красочного в разговоре этой Катьки нет.

2) Очень неприятно, что к этой «рискованности» – опять же, без всякой художественной необходимости – припутаны «настоящие» люди: Шаляпин[2], Коровин[3], Голоушев[4], Малявин[5]. Было бы из‑за чего, а то действительно получается «в чужом пиру похмелье».

«Мадрид», по-моему, много лучше. В нем есть и атмосфера, и замечательные (по-настоящему бунинские) подробности, и эту самую Полю видишь действительно «как живую». Оттого, я думаю, и «рискованность» рассказа так не бьет в глаза, как во «Втором кофейнике». Его, я думаю, мы могли бы напечатать. Неприемлема для меня в нем только одна подробность – думаю, опять же в силу своей полной ненужности: эпизод с «тумбочкой». Но эти четыре строчки легко можно опустить, никакой последовательности не нарушится[6].

Я понимаю, что предлагаю двойное нарушение воли автора, который настаивает 1) чтобы эти два рассказа были помещены вместе, 2) чтобы мы не выкидывали ни одного слова. Если Вы и М. А. думаете, что мы должны эту волю свято исполнить – тогда я стоял бы за то, чтобы этих двух рассказов совсем не печатать. Если Вы и М. А. согласитесь с моим предложением, то мне все равно, напечатать ли «Мадрид» в этой же книжке за «Чистым понедельником» или отдельно в 11-ой книжке. Ведь нет необходимости помещать бунинский рассказ непременно на первом месте. Неужели это «литературное местничество» имеет серьезное значение?

К сожалению, еще до получения Вашего письма я отправил прямо в типографию корректуры Тимашева и Аронсона. Там у меня никаких сомнений не было. Рад, что будет еще вторая корректура, к<ото>рую я хотел бы всю прочесть.

Я уже написал Федотову-Уайту, что мы просим его прорецензировать и книгу Владимира Михайловича <Зензинова>.

Книжку Коновалова, пожалуйста, пришлите мне или задержите для меня; до следующей нашей встречи. Я читаю доклад в пользу Лит.<ературного> фонда в следующее воскресенье. Приеду, вероятно, в субботу вечером. Надеюсь, что нам удастся собраться и поговорить о журнальных делах.

Сердечный привет Вам и Марье Самойловне от нас обоих.

P. S. 26 – III. Только что получил и прочел корректуру «Чистого понедельника». Это – очень хорошо. Посылаю корректуру не в типографию, а Вам, потому что у меня есть сомнения, к<ото>рых без рукописи я разрешить не могу.

1) на стр.<анице> 2

«иногда говорила: „не понимаю, как это не надоест и т. д.“, сама и обедала и ужинала и т. д.»

Мне кажется, что и по смыслу, и по ритму вместо «она» должно быть «но»[7].

2) на стр.<анице> 9

«И  устроить обед силен»

«Повеле»?[8]

3) на стр.<анице> 14

«по темным переулкам в садах с освещенными ними окнами»

Нет ли здесь ошибки? Или окна под садами?[9]

Качалов пьяный великолепен и не смущает меня нисколько.

Автограф. Подлинник. Перечеркнутый бланк. BAR. Aldanov. To Mikhail Osipovich Tsetlin.