У человека, впервые прикоснувшегося к истории скопческой ереси, может сложиться совершенно превратное представление как о сектантах, так и о людях, им противостоявших. Человеку неискушённому будет непонятна та специфическая сложность расследований ритуальных преступлений, которая не раз заводила следствия в тупик.
В самом деле, почему бы просто не опереться на показания пострадавших от насильственного оскопления и по составленным словесным портретам не арестовать тех, кто этим описаниям соответствует? Но в том и состояла сложность подобных расследований, что такая методика почти никогда не срабатывала.
Скопцы выработали совершенно уникальную преступную технологию. Насильственная кастрация разбивалась на несколько взаимосвязанных операций, осуществление которых требовало привлечения нескольких человек.
Обыкновенно у сектантов существовал наводчик, который выбирал потенциальную жертву. Выше уже отмечалось, что скопцы чрезвычайно любили держать гостиницы и постоялые дворы, то есть такие места, через которые проходило множество людей. Выбрав в массе путешествующих мужчин человека, отвечавшего скопческим критериям, наводчик информировал об этом другого сектанта, которому предстояло сыграть роль палача. Палач и жертва никогда до нападения не встречались. Наводчик, выведав у потенциальной жертвы предполагаемый маршрут, стремился задержать человека, насколько это возможно, и оповещал палача. Тот выдвигался по предполагаемому маршруту следования и располагался в таком месте, которое представлялось удобным для нападения. Само посягательство происходило либо в сумерках, либо в ночное время и напоминало банальный грабёж: в ход шла дубина, потом — нож. Когда жертва приходила в себя, то обнаруживала, что кошелёк не тронут, а «ключи ада» не отягощают более штанов.
Помимо этого варианта, существовал и другой. Он тоже подразумевал разделение обязанностей, но само нападение было организовано несколько иначе: скопец-палач набивался в компанию к путешественнику и при первом же удобном случае опаивал его крепким дурманом. То есть грубое физическое посягательство камуфлировалось наркотическим опьянением.
Описанные выше варианты могли в зависимости от конкретных обстоятельств модифицироваться, но во всех случаях нападений явственно просматривалось разделение обязанностей преступников. Скопцы старались не дать никаких улик для подозрений в адрес своих наводчиков. Но понятно, что с течением времени такие подозрения всё же возникали. Тот факт, что однотипные преступления совершались вокруг одних и тех же постоялых дворов, неизбежно заставлял полицию интересоваться этими местами и их хозяевами.
Чтобы отвести подозрения от весьма важных в скопческой иерархии лиц (а наводчики были именно таковы), сектанты создали совершенно уникальный в истории криминалистики феномен — палачей-страдателей. Это были люди, призванные по замыслам руководителей «кораблей» принимать на себя уголовную ответственность за все случаи насильственной кастрации, по которым полиция начинала расследования. Причём на самом деле «страдатели» к этим преступлениям порой даже и отношения не имели. Скопец-страдатель, по замыслам его хозяев, должен был принимать на себя все обвинения, которые власти смогли бы выдвинуть против секты, и пойти на каторгу ради спасения от преследований других скопцов.
Масштабы этого явления современному человеку даже представить невозможно. Палачи-страдатели принимали на себя обвинения по сотням преступных эпизодов, чем чрезвычайно затрудняли розыскные мероприятия. Так, мещанин Чернов, бывший под следствием в 1870-х годах, признался в общей сложности в 106 случаях оскопления мужчин! Отставной солдат Маслов взял на себя вину за 114 подобных же случаев! Причём — и это необходимо повторить! — абсолютное большинство преступлений, в которых эти люди признавались, на самом деле были совершены другими лицами.
Понятно, что согласие на подобный самооговор, гарантированно обеспечивавший многолетнюю каторгу, требовало от скопцов чрезвычайного фанатизма. Вместе с тем само возникновение этой проблемы во второй половине XIX столетия явно демонстрировало нарастание общего кризиса секты. Традиционная скопческая пропаганда всё явственнее начинала давать сбои, всё меньше находилось людей, готовых ради мифического спасения души согласиться на изуверскую операцию. Именно поэтому число насильственных случаев оскопления стало лавинообразно нарастать, и уже с 70-х годов XIX века подобная практика сделалась общеупотребительной. Сектантская борьба за спасение человеческих душ скатилась к обыкновенной уголовщине. Что ж, совсем неслучайная эволюция, которую впоследствии в той или иной форме повторяли все иные тоталитарные секты!
Вместе с тем подобная практика делала скопцов всё более опасными для окружающего общества. Религиозные фанатики полагали, что, уродуя людей, спасают их и собственную души от геенны огненной, и никакими рассудочными доводами их уже было не остановить. Очень часто оскоплённые люди умирали — либо от кровопотери, либо от сепсиса — но убийство не рассматривалось изуверами как преступление. Только жёсткость и непримиримость властей могли побороть фанатичное зло, столь зримо воплощённое в движении скопцов.
Во второй половине XIX столетия общественное мнение стало всё более отрицательно относиться к скопцам, вокруг них возникла атмосфера крайнего неприятия. Это заставило идеологов движения требовать от адептов всё большей конспирации и безусловного подчинения и в конечном итоге только ожесточило сектантов.
Чрезвычайно любопытным источником информации о скопческом движении оказались дневники купца-миллионера Николая Назаровича Солодовникова, ставшие известными после смерти этого человека. История происхождения 5-миллионного состояния купца весьма любопытна: его старший брат Михаил вступил в секту скопцов и сделался «духовным сыном» одного из «кормчих». Дабы продемонстрировать «духовному батюшке» ревностное служение новой вере, старший брат принял решение оскопить младшего. Для этого 13-летний Коля Солодовников был взят из коммерческого училища Святого Петра и в течение месяца подвергался интенсивной психологической обработке, призванной сподвигнуть его на отказ от Православия. Этого не случилось, младший брат, несмотря на свою полную зависимость от старшего, твёрдо отказался принять «скопческий закон». Всем, кто прочитал настоящий очерк, дальнейшее не покажется удивительным: Коля Солодовников был опоен одной из специальных настоек и в полубессознательном состоянии подвергнут кастрации. Всё случившееся с ним мальчик воспринял как предательство старшего брата. В его дневниках остались поразительные по своей эмоциональной глубине размышления, вызванные произошедшим. Коля заявил брату, что как только достигнет совершеннолетия, непременно подаст на него в суд и будет добиваться отправки его на каторгу. Как ни пытались скопческие проповедники смягчить Колю Солодовникова, тот оставался непреклонен и наверняка выполнил бы своё обещание, но… старший брат умер. А несколько позже скончался от холеры и тот самый «духовный отец», что вовлёк в своё время Михаила в секту.
Из-за скоротечности болезни он не успел изменить завещания, согласно которому всё его имущество переходило к «духовному сыну». Наследником же второй очереди «кормчий» объявлял Николая Солодовникова. Надеялся, видимо, на обращение подростка в скопческое исповедание. Поскольку старший брат был к моменту оглашения завещания мёртв, то 5-миллионное состояние перешло прямо в руки молодого Николая. Фактически это был единственный случай в истории секты, когда деньги целого «корабля» ушли, что называется, на сторону. Все попытки сектантов вовлечь Николая Назаровича в секту и тем самым вернуть деньги успехом не увенчались. Солодовников остался истинно православным человеком, кстати, крупнейшим жертвователем Валаамскому монастырю за всю историю этой обители (более одного миллиона рублей).
Так сложилось, что после своей смерти Николай Назарович Солодовников был обворован, и расследование этого преступления побудило следователей внимательно ознакомиться с его дневником. Благодаря этому многие любопытные события из жизни Солодовникова, в том числе его описания скопческого быта и нравов, стали достаточно широко известны.
Настоящий очерк, разумеется, не охватывает всей совокупности ритуальных преступлений отечественных сектантов — эта мрачная тема слишком обширна. Следует отметить, что подозрения в тяжёлых преступлениях неоднократно ложились и на упоминавшихся в начале очерка «бегунов»; Святейший Синод считал, что эта организация повинна в похищениях детей по всей России. Но тема эта слишком обширна, она требует отдельного обстоятельного разбора и потому не может быть рассмотрена здесь.
Остается добавить, что скопческое движение уже после 1917 года было под корень сведено «красным террором». За несколько десятилетий оно сделалось таким анахронизмом, что даже большевистские агитаторы, призванные вести атеистическую пропаганду, не могли толком объяснить нюансы вероучения этой секты. Даже специальная литература, изданная в 70-90-х годах прошлого столетия пестрит разнообразными ляпами и неточностями, едва только затрагивает вопросы истории скопчества.
Ходом истории мы избавлены от одного из отвратительнейших и опаснейших сектантских культов наших предков. И пусть не покажется удивительным — это как раз тот случай, когда непримиримости чекистов и комиссаров следует сказать: «Спасибо!»