Саванна

Эллиот ждёт меня, когда я врываюсь в свой офисный уголок, представляя собой месиво из нерасчёсанных волос, кое-как собранных в неаккуратный пучок. Мой горчичный шарф вот-вот соскользнёт с шеи, щёки горят от холода, а обветренные губы отчаянно нуждаются в бальзаме. Где-то на столе он есть — под грудой газетных вырезок, выброшенных бумажных стаканчиков и завалявшихся ручек.

— Опоздала?

Я игнорирую самодовольную усмешку Эллиота, протискиваюсь мимо него и плюхаюсь в кресло, наконец позволяя себе пять секунд, чтобы перевести дух. Джеймс бы мне голову оторвал, если бы узнал, что я опоздала. Я и так уже ничего не могу сделать правильно.

По его словам, моя колонка недостаточно «сочная».

Честно говоря, я знаю, чего он хочет.

Он хочет, чтобы я выставила Робби монстром на всеобщее обозрение. Но я отказываюсь.

Это тонкая грань. Джеймс может в любой момент отстранить меня от проекта и передать его Эллиоту. Этот человек, который сейчас стоит, прислонившись плечом к перегородке моего кабинета, просто жаждет возможности перехватить мою историю.

Моё единственное преимущество в том, что Робби попросил именно меня.

Не Эллиота. Не кого-то ещё.

Меня.

Моё сердце тут же предательски сжимается, становясь слишком большим для моей тесной груди.

— Где ты была вчера?

Конечно, он всё ещё здесь.

Я откидываю голову на спинку кресла и бросаю на него взгляд, полный раздражения.

— Полевое исследование.

— Полевое исследование? — Его брови взлетают к волосам.

Я барабаню пальцами по подлокотникам, нарочито выделяя звук «Г» в ответе:

— Ага.

— И это всё, что я получу?

— А ты чего тут торчишь? Ты редко вылезаешь из своего угла, потому что слишком занят подлизыванием к Джеймсу. Но как только мне поручают этот материал, ты начинаешь ходить за мной по пятам.

У него дрожит челюсть, он скрещивает руки и расставляет ноги шире. Что-то в его потемневшем взгляде заставляет меня напрячься. Я уже собираюсь что-то сказать, но тут мой взгляд падает на красное пятно на столе.

Кресло скрипит, когда я встаю и медленно подхожу ближе.

Что за хрень?

Среди хаоса на столе лежит кроваво-красная роза с острыми, смертельно опасными шипами, а под ней — сложенная записка. Я провожу пальцами по нежным лепесткам, восхищаясь их красотой. Откуда она здесь? Неужели Эллиот оставил мне розу? Мысль не только абсурдная, но и крайне неуместная. Я никогда не давала ему повода думать, что терплю его раздражающее присутствие. Никаких двусмысленных сигналов.

Дыхание перехватывает, когда я замечаю записку. Осторожно вытаскиваю её из-под розы и разворачиваю. Мой взгляд скользит по жёстким, явно мужским строчкам.

Правило номер три, Саванна:

Никогда не поворачивайся спиной к убийце.

— Тайный поклонник? — Голос Эллиота, раздавшийся прямо у меня за спиной, заставляет меня вздрогнуть. Я вскрикиваю от испуга и резко оборачиваюсь.

— Чёрт, ты меня напугал!

— Прости. — Он поднимает руки в защитном жесте. — Не знал, что ты такая нервная.

Сердце бешено колотится, и я хватаюсь за стол, чтобы не упасть. Нет сомнений, от кого эта записка. Но как? Он заперт в крошечной камере двадцать три часа в сутки и не должен иметь доступа к внешнему миру.

— Ты в порядке? Ты выглядишь бледной.

Бледной? Я чувствую, как горю.

— Всё нормально. Чего тебе надо? — Я не хотела звучать так грубо, но мне нужно, чтобы он ушёл.

Хотя, кого я обманываю? Я определённо хотела быть грубой. Чем быстрее Эллиот исчезнет, тем лучше.

— Послушай, — он делает шаг ближе, чем мне хотелось бы, — мы как-то не с того начали, и я хочу это исправить.

Я хмурю брови.

— Что?

Он пожимает плечами и выдаёт обезоруживающую улыбку — ту, что, наверное, не раз помогала ему добиваться своего.

— Я был мудаком по отношению к тебе.

Не понимая, к чему он клонит, я сжимаю губы, лихорадочно пытаясь придумать ответ, кроме «отвали». Мой отец был холодным монстром, но хотя бы научил меня манерам.

Для него они были важны.

— Может, сходим выпить после работы?

— Выпить? — я ошарашено переспрашиваю.

— Я просто хочу извиниться.

Он вынимает руку из кармана и протягивает её к моей руке, будто собирается прикоснуться, но останавливается, когда я бросаю взгляд на его пальцы. Опустив руку, он тянется за розой на столе.

Моё сердце замирает — мне жаль хрупкие лепестки.

Он крутит колючий стебель между пальцами, и в уголках его губ играет тёмная улыбка.

— Интересно, что подумает Джеймс, если узнает о твоих...шашнях с убийцей.

— Никаких шашней! — я шиплю, пытаясь выхватить розу, но он убирает её из досягаемости.

— Позволь мне пригласить тебя на ужин.

— Ты говорил про выпивку.

— Теперь это ужин.

Стиснув зубы, я взвешиваю варианты. Он загнал меня в угол. Если Джеймс узнает про розу и записку — мне конец.

Робби получит от меня на орехи, когда мы в следующий раз увидимся. Как он посмел поставить меня в такое положение? Хотя жест был… милым.

Чёрт. Почему у меня такая слабость к монстрам?

Похоже, у меня всё-таки есть вкус к мужчинам.

— Ну что насчёт ужина?

Я сужаю глаза, но прежде чем я успеваю выдать ядовитый ответ, он сжимает розу в своей большой ладони, и моё сердце разрывается.

— Эллиот… — я шепчу, удивляясь собственному дрожащему голосу.

— Заберу тебя в восемь.

— Чувствуется твоя враждебность, — говорит Робби, и в его глазах мелькает насмешка, когда я злобно смотрю на него, а охранник отстёгивает наручники.

Почему он должен выглядеть так греховно привлекательно даже в тюремной робе? Это должно быть незаконно.

Как только он садится на стул, я швыряю на стол смятую розу с раздавленными лепестками.

Брови Робби взлетают вверх, он проводит ладонью по губам и смотрит на меня.

— Полагаю, розы тебе не нравятся.

— Твой трюк втянул меня в дерьмо.

Он замирает, опуская татуированную руку на колени.

— Эллиот был рядом, когда я нашла розу и твою записку. — Я приподнимаю бровь, игнорируя тепло, разливающееся в груди, когда он откидывается на стуле. — Теперь мне придётся пойти с этим мудаком на ужин, если только я не хочу, чтобы мой босс узнал, что самый известный серийный убийца страны дарит мне цветы.

Мороз пробегает по коже, когда атмосфера вокруг Робби сгущается и темнеет. Если бы он был небом, его эмоции были бы грозовыми тучами, собравшимися над зеркальной гладью озера.

— И что сделает твой босс? — тянет он, внимательно наблюдая за мной, пока его колено нервно подрагивает. Я замечаю трещину в его маске. Он не так спокоен и равнодушен, как хочет казаться. — Он не может тебя уволить.

— Конечно, может! — вырывается у меня, но он резко наклоняется вперёд, и я отшатываюсь.

— Нет, не может, Саванна. — Его дыхание, тёплое и близкое, касается моих губ, как лёгкий поцелуй. — Хочешь угадать, почему?

Когда я молчу, заворожённая золотистыми искорками в его глазах, он продолжает:

— Потому что он жаждет моей истории, моего признания. Он знает, что это может сделать с его захудалой газетёнкой. Если он уволит тебя, у него не будет материала. — Его голубые глаза скользят к моим губам, и мои сами собой приоткрываются в ответ. — Моя история принадлежит тебе, Саванна. Моё признание — твоё и только твоё.

Я прикусываю губу, и в его широкой груди раздаётся низкий мужской рокот, который я готова слушать вечно.

— Слушай внимательно, Саванна. Ты откажешь Эллиоту, если не хочешь, чтобы это ничтожество умерло медленной и мучительной смертью.

Моё сердце перестаёт биться. Я не могу думать. Не могу дышать. Не тогда, когда его горячее дыхание касается моих губ. Он так близко, и так далеко.

Чёрт, я хочу, чтобы его губы были на моих.

Охранник кашляет, и я вздрагиваю, но Робби резко бросает:

— Смотри на меня.

И я снова в его власти.

— Ты в заключении, мистер Хаммонд, — шепчу я так, чтобы охранник не услышал. — Ты не можешь причинить вред Эллиоту из-за этих стен.

— Разве я в заключении?

Я вздрагиваю, когда его колено касается моего под столом. Он откидывается на спинку стула, закидывает руку за голову, а другую кладёт на стол ладонью вниз.

Я не могу не заметить, какая она большая. И подумать только — эти красивые руки причиняли такую ужасную боль.

Ему нравилось мучить тех женщин.

Вся длина его мускулистой ноги прижимается к моей, и тепло растекается по всему телу. Если раньше я не могла дышать, то теперь мне точно конец.

Там, между ног, пульсирует желание, которое утолит только он. Никакие другие мужчины не смогут удовлетворить меня, как бы я ни старалась.

Никто из них не сможет причинить мне такую боль, как он — своими татуированными руками и острыми клыками. Одного его взгляда достаточно, чтобы я опустилась на колени.

Мы смотрим друг на друга, словно потерянные в электричестве между нами. Робби — мужчина, понимаю я, когда он потирает большой палец об указательный, «трахая» меня глазами, будто я его последняя еда. Он не мальчишка, как те, с кем я спала в колледже.

Он не высокомерный, как Эллиот, и не самовлюблённый, как Джеймс.

Он не оппортунист, как мой отец.

Нет, он нечто гораздо большее.

Он расчётливый и холодный, манипулятивный и безжалостный. Одним прикосновением он может довести меня до края или оборвать мою жизнь — в зависимости от того, что шепчут его демоны.

И я хочу раскопать каждого монстра, прячущегося в его смертоносном взгляде.

— Ты не дал мне ответить на правило номер три.

Он приподнимает бровь.

— Не уходи от вопроса, мэм. Я в заключении?

Я бросаю взгляд на охранника. Слово «Нет» танцует на моих губах, как искусный исполнитель. Я не знаю, как, но каждая клетка моего тела понимает — такого, как Робби, невозможно заковать. Никакие стены не удержат его.

Разве что он сам позволит.

Возвращаясь к загадочному мужчине передо мной, я спрашиваю:

— Когда мы поговорим об убийствах?

— Когда ты мне доверишься. — Его взгляд бросает мне вызов.

— Как я могу доверять мужчине, который причиняет боль женщинам?

— Ты умная женщина, Саванна. Ты разберёшься.

— Ты слишком во мне уверен.

Его усмешка возвращается.

— Правило номер четыре: Доверяй инстинктам.

Я фыркаю, качая головой. Мой смех звучит без тени веселья.

— Доверяй инстинктам? Потому что у них такая хорошая репутация? — я ехидно подкалываю, наклоняясь вперёд и упираясь локтями в стол. — Если бы я доверяла своим инстинктам, я бы уже была ещё одной зарубкой на твоей кровати. Ещё одной фотографией мёртвой девушки в газете. Если ты не заметил, я плохо разбираюсь в людях.

Его нога сдвигается, касаясь моей, и я вздрагиваю.

Всё в нём манит меня, как шёпот на ветру.

— Значит, если я доверюсь тебе, ты расскажешь мне всё?

Он скрещивает руки на мускулистой груди и наклоняет голову.

— Ты схватываешь быстро, Саванна.

Моё имя на его губах заставляет кровь приливать к низу живота. Я так возбуждена, что это уже за гранью разумного. Я должна сохранять нейтралитет, но всё, о чём я могу думать, — это как бы я хотела оседлать его.

— Это ты попросил об этих интервью, — напоминаю я. — Зачем, если не собирался говорить правду? Это просто предлог, чтобы выходить из камеры?

— Доверься мне, и я расскажу тебе каждую сочную, кровавую деталь, мэм.

Я моргаю, ошарашенная.

Как его голос может быть таким холодным, когда он говорит о девушках, которых убил?

— Ты вообще не чувствуешь сожаления?

— Это поможет тебе уснуть сегодня? — Уголок его рта дёргается.

— Я просто не понимаю, как можно совершить нечто настолько жестокое и не испытывать угрызений совести.

— Скажи мне, Саванна, — его язык скользит по нижней губе, — ты чувствуешь сожаление?

Мои глаза расширяются.

Что за чёрт?

— Как я уже сказал… — Его хриплый голос сжимает моё горло, когда он наклоняется вперёд, занимая слишком много пространства. — Я расскажу тебе свою историю, когда ты доверишься мне с твоей.