Она ушла. Просто развернулась и ушла, бросив через плечо короткое «там дети». Даже не попрощалась. Даже не задержалась на секунду дольше, чем требовала вежливость. Просто исчезла в проёме, оставив после себя запах чего-то едва уловимого — не духов, нет. Запах её. Тот самый, от которого у меня когда-то сносило крышу.

Я стоял и смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри что-то скручивается в тугой, горячий узел. В горле пересохло, пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

— Дим?

Рикка. Она всё ещё висела на моей руке. Я почти забыл о её существовании за эти несколько секунд. Почти. Она напомнила о себе требовательным пожатием пальцев.

— Кто это? — спросила она. В голосе — лёгкая напряжённость, ещё не ревность, но её предвестник. Женщины всегда чувствуют, когда что-то не так. Особенно когда их мужчина смотрит на другую и превращается в камень.

— Бывшая жена, — ответил я, не поворачивая головы. Мой взгляд всё ещё буравил пустой проём двери, в котором только что исчезла Кира.

— Та самая? — уточнила Рикка. Она знала, что я был женат. Знала, что есть ребёнок. Я не скрывал. Но и подробностей не давал. Зачем?

— Та самая.

— А девочка, значит… — она запнулась, подбирая слово.

— Дочь, — отрезал я.

Рикка отпустила мою руку. Медленно, демонстративно. Я почувствовал это движение боковым зрением, но не отреагировал. Сейчас мне было не до её обид. Сейчас внутри меня разворачивалось то, чему я три года не давал хода. Зверь, которого я запер в клетку работой, тренировками, случайными женщинами, — он поднял голову, почуяв её запах. Запах Киры. Запах прошлого, которое я так старательно хоронил.

Из соседней комнаты донёсся детский смех. Звонкий, заливистый, счастливый. Я не знал его, но что-то внутри дёрнулось. Там была она — Вера. Моя дочь.

Я видел её только на фотографиях. Их присылала мать украдкой, видимо, не в силах больше молчать. «Посмотри, какая она у нас», — писала она в сообщениях. И я смотрел. Ночью. Когда никто не видел. Открывал фото на телефоне и разглядывал маленькое лицо с тёмными кудряшками и серьёзными глазами. Моими глазами. Откладывал телефон. Закрывал. Отворачивался к стене. Утром снова превращался в того, кому всё равно.

Но сейчас она была там. За стеной. Живая. Настоящая.

— Пойдём к гостям, — позвала Рикка. — Мы тут как истуканы стоим. — Иди. Я сейчас.

Она фыркнула что-то неразборчивое и уплыла в гостиную — обиженная, но пока контролирующая себя. Я остался в коридоре один.

Костя появился из кухни с двумя бокалами. — Держи, — он сунул один мне в руку. — Вид у тебя, как перед расстрелом. — Спасибо, друг, — хмыкнул я и сделал глоток. Виски обжёг горло, но не помог. Внутри уже всё горело.

— Как ты? — спросил Костя тихо, уже без шуток. — Я же знаю, почему ты не хотел ехать. — Нормально. — Нормально, — повторил он, качая головой. — Ты на неё так смотрел, будто война началась.

Я промолчал. Не было слов, чтобы объяснить Косте то, что я сам не понимал. Как можно три года убеждать себя, что тебе всё равно, а потом увидеть её — и рухнуть в одну секунду? Как можно построить бизнес, нарастить мышцы, завести другую женщину — и остаться там, в прошлом, где она всё ещё моя?

— Она развелась со мной, Кость, — сказал я наконец. — Я сам всё разрушил, сам и подписал. Какие теперь могут быть войны? Война закончилась. Я проиграл.

Костя помолчал, потом хлопнул меня по плечу: — Тогда не воюй. Просто… будь человеком. Хотя бы ради девочки.

Ради девочки. Ради Веры. Я допил виски одним глотком и поставил бокал на подоконник. Ноги сами понесли меня туда, откуда слышался детский смех.

Дверь в игровую была приоткрыта. Я заглянул — и замер.

На ковре, среди разбросанных игрушек, сидела маленькая девочка в светлом платье, с тёмными кудряшками и белым бантом. Она сжимала в руках плюшевого медведя и что-то сосредоточенно ему рассказывала. Гоша сидел рядом и собирал машинки.

Вера. Моя дочь.

Она подняла голову — будто почувствовала мой взгляд — и посмотрела прямо на меня. Серьёзно. Изучающе. Глаза в глаза.

И в этот момент я понял: назад дороги нет. Что бы ни было между мной и Кирой, какие бы слова ни были сказаны, какие бы бумаги ни подписаны, — это мой ребёнок. Моя кровь. И я не имею права больше делать вид, что меня это не касается.

— Привет, — сказал я, опускаясь на корточки.

Вера нахмурилась. Потом, видимо что-то для себя решив, протянула мне медведя. — Он заболел, — заявила она деловым тоном. — Будешь лечить?

И я взял медведя. Потому что отказать ей было невозможно.