Она сказала: «Я его люблю». И мир перевернулся.

Я держал её и Веру в объятиях, чувствовал тепло их тел, слышал их дыхание — и не мог поверить, что это происходит со мной. Три года я жил в аду, который сам же и создал, а теперь стоял на пороге рая. И боялся сделать лишний шаг, чтобы не рухнуть обратно.

День прошёл идеально. Мы позавтракали, отвезли Веру в садик, потом вернулись в её квартиру. Кира показала мне свою мастерскую — уголок в спальне, где она рисовала эскизы для бутика. Я стоял у неё за спиной, смотрел на наброски — платья, блузки, какие-то сложные выкройки, — и вдыхал запах её волос. Она пахла ванилью и чем-то неуловимо своим, родным, что я помнил сквозь все три года.

— Ты талантлива, — сказал я.

— Ты всегда это говорил.

— Потому что это правда.

Она обернулась и оказалась в нескольких сантиметрах от меня. Её глаза — тёмные, глубокие, с расширенными зрачками — смотрели на меня снизу вверх. Губы приоткрылись. Я видел биение жилки на её шее, видел, как поднимается и опускается грудь под тонкой тканью платья. Её дыхание сбилось. Моё — тоже.

Я мог бы поцеловать её. Мог бы прижать к столу, задрать платье, сделать всё, о чём мечтал три года. Она бы не сопротивлялась — я видел это по её глазам, по тому, как она чуть подалась вперёд, по тому, как её пальцы сжали край стола.

Но я помнил её слова: «Без старых игр. Без давления».

Я отступил. Заставил себя отступить, хотя каждый мускул в теле кричал: возьми её. Она твоя. Она сказала, что любит. Она надела кольцо. Какого чёрта ты ждёшь?

— Я пойду проверю почту, — сказал я хрипло и вышел из комнаты.

В ванной я включил холодную воду и плеснул в лицо. Посмотрел в зеркало. Из отражения на меня смотрел голодный, изголодавшийся зверь. Глаза горят, желваки играют, дыхание тяжёлое. Я так сильно хотел её, что это причиняло физическую боль.

Три года. Три года у меня не было женщины, которая отзывалась бы на мои прикосновения так, как Кира. Попытки были — Рикка, случайные связи до неё, — но все они были просто снятием напряжения. Без души, без страсти, без той тонкой грани между болью и удовольствием, на которой мы с Кирой танцевали когда-то.

Я вспомнил, как она стонала подо мной. Как выгибалась. Как просила больше. Как её голос срывался на крик, а потом переходил в шёпот: «Ещё, пожалуйста, ещё». Как она отдавалась мне полностью, без остатка, доверяя своё тело и разум. Как после, обессиленная и потная, она лежала в моих руках и шептала: «Ты — всё, что мне нужно».

Я сжал край раковины так, что побелели костяшки. В паху ломило от возбуждения. Я хотел её. Сейчас. Немедленно.

Но я не мог. Я обещал. Никакого давления. Она должна прийти сама.

Я выключил воду, вытер лицо полотенцем и вышел в коридор. Кира стояла у двери спальни и смотрела на меня. Её взгляд был другим — не тем, что в мастерской. Более... осознанным. Более решительным.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказала она.

— Что именно?

Вместо ответа она протянула мне руку и повела в спальню. Там, на кровати, лежал небольшой деревянный ящик. Я никогда не видел его раньше.

— Что это?

— Открой.

Я поднял крышку и замер.

Внутри лежали вещи. Наши вещи. Чёрный шёлковый платок, которым я когда-то завязывал ей глаза. Кожаный браслет, который она носила на запястье — знак моей власти. Маленькая плеть из мягкой замши — она почти не оставляла следов, но Кира всегда дрожала, когда я проводил ею по её спине. И ещё — мой старый ремень. Тот самый, который я однажды использовал вместо наручников.

— Ты сохранила это, — сказал я, и голос прозвучал глухо.

— Да.

— Три года?

— Я не могла их выбросить. Пыталась. Но не смогла.

Я поднял на неё глаза. Она стояла у двери, скрестив руки на груди, но я видел — она не защищается. Она ждёт. Её грудь вздымается чаще, чем обычно. Её губы приоткрыты, дыхание сбито. Она возбуждена не меньше меня.

— Зачем ты показала мне это? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Потому что я помню, — сказала она тихо. — Я помню всё. Я скучала по этому. По тебе. По нам. Но я боюсь.

— Чего?

— Что ты снова сделаешь мне больно. Не так, — она кивнула на плеть. — Этой боли я не боюсь. Я боюсь другой боли. Той, что ты причинил мне словами.

Я закрыл ящик и подошёл к ней. Взял её за плечи, заставил посмотреть мне в глаза.

— Я никогда не причиню тебе боль словами снова. Никогда. Клянусь. Но если ты хочешь меня — того меня, что был раньше, — я здесь. Я никуда не ушёл. Я всё ещё хочу тебя так же. Сильнее. Но я не сделаю ни шага, пока ты сама не скажешь «да».

Она смотрела на меня, и в её глазах я видел борьбу. Страх боролся с желанием. Прошлое боролось с настоящим. А потом она медленно, очень медленно, взяла из ящика шёлковый платок и протянула мне.

— Не сегодня, — сказала она. — Сегодня я ещё не готова. Но... я хочу, чтобы ты знал: эта дверь тоже не закрыта. Я просто... мне нужно время. Чтобы снова довериться тебе полностью.

Я взял платок из её рук. Поднёс к лицу, вдохнул запах — едва уловимый, но знакомый. Запах наших прошлых ночей.

— У нас всё время мира, — сказал я. — Я подожду столько, сколько нужно.

Она кивнула. Потянулась вверх и поцеловала меня. Не в щёку — в губы. Мягко, осторожно, но в этом поцелуе было обещание. Обещание, что рано или поздно она скажет «да».

Я ответил на поцелуй, но не углублял его. Просто позволил себе почувствовать её губы — тёплые, мягкие, родные. А когда она отстранилась, в её глазах больше не было страха. Только предвкушение.

— Пойдём за Верой, — сказала она.

— Пойдём.

Мы вышли из спальни. Я взял с собой платок — положил в карман, ближе к сердцу. Я знал, что этот разговор ещё не окончен. Что этот ящик — не точка, а многоточие. Что рано или поздно она вернётся ко мне полностью — телом, душой и той тёмной, влажной, жаркой частью себя, которую когда-то доверяла только мне.

А я буду ждать. Терпеливо. Как хищник, который знает: добыча сама идёт в его руки.