Поезд тронулся, и Питер поплыл за окном — серый, мокрый, прекрасный. Я сидел у окна, откинувшись на спинку кресла, и смотрел, как мелькают крыши, мосты, огни фонарей. В груди было тепло. Тихо. Так, как не было уже много лет.

Я провёл с ней целый день. Без ссор, без напряжённых пауз, без её ледяного взгляда. Она показала мне свой бутик, свою набережную, свой садик, где Вера кормит уток. Она не прогнала меня. Она разрешила мне быть рядом.

И в конце, когда мы стояли на перроне, она смотрела на меня не как на врага. Не как на бывшего мужа, которого нужно терпеть ради дочери. Она смотрела на меня, как раньше — до того, как всё рухнуло. С теплом. С интересом. С чем-то, что я боялся назвать надеждой.

Я закрыл глаза и откинулся на подголовник. Перед глазами встала картинка: она стоит в бутике, с манекеном в руках, в этом своём бежевом платье, и лицо у неё растерянное, но не злое. «Ты с ума сошёл?» — спросила она. А потом: «Кофе будешь?»

Кофе. Она предложила мне кофе. Это было больше, чем я заслуживал.

Я вспоминал каждую деталь: как она шла рядом по набережной, как её волосы пахли дождём, как она улыбнулась, когда я спросил про Верин садик. Она больше не ненавидела меня. Она, кажется, начинала мне доверять.

И я поклялся себе: я не предам это доверие. Никогда. Скорее умру.

Дома я оказался глубокой ночью. Особняк встретил меня тишиной — персонал отпущен, Рикка съехала, никого. Я прошёл в спальню, упал на кровать и впервые за долгое время уснул без снов, полных Кирой. Она и так была со мной — в мыслях, в сердце, в кольце, которое я до сих пор носил на пальце.

Утром я проснулся с ясной головой и первым делом позвонил матери. Рассказал ей про Питер, про бутик, про прогулку. Она слушала молча, а потом сказала:

— Ты счастлив, сынок. Я слышу это по голосу.

— Она надела кольцо, мам.

Пауза. Мать ахнула.

— Когда?

— Ещё нет. Но она больше не смотрит на меня как на чужого. Она разрешила мне быть рядом. И я думаю... я надеюсь, что когда-нибудь она его наденет.

— Ты только не дави, — в который раз повторила мать.

— Не буду. Я научился ждать.

Остаток недели я прожил как в тумане. Среда приближалась мучительно медленно. Я работал — встречался с клиентами, подписывал бумаги, решал вопросы, — но мысли всё время возвращались к Кире. Я купил билет на среду, на тот же поезд, и считал дни. Во вторник вечером я не выдержал и написал ей: «Завтра буду в парке, как обычно. Скучаю». Она ответила коротко: «Мы тоже». И от этого «мы тоже» у меня внутри всё перевернулось. Она написала «мы». Она и Вера. Моя семья.

В среду я приехал на Московский вокзал за полчаса до поезда. Купил Вере новую книжку — на этот раз про животных, которых она так полюбила в зоопарке. И ещё купил цветы. Белые розы — её любимые. Я помнил. Я всё помнил.

В поезде я смотрел в окно и думал о том, что сегодня скажу ей. Не о прошлом — о нём мы уже говорили. О будущем. О том, что я хочу быть с ней не по средам и субботам, а каждый день. Что я готов переехать в Питер, если она не захочет возвращаться в наш город. Что я готов ждать столько, сколько нужно, — год, два, десять. Лишь бы она была рядом.

Но когда я увидел её в парке — с Верой, в лёгком летнем платье, с улыбкой, которую она больше не прятала, — все заготовленные слова вылетели из головы. Я просто подошёл, обнял её и прошептал:

— Я люблю тебя. Я не говорил этого три года. Но я люблю тебя.

Она не ответила. Но и не отстранилась. И вечером, когда мы вернулись из Петергофа, она вышла из спальни с кольцом на пальце.

Моим кольцом. На её руке.

И я понял: я дождался.