Я закрыла дверь за Дмитрием и прислонилась спиной к стене. Вера спала у меня на руках — тяжёлая, тёплая, пропахшая солнцем, зоопарком и сахарной ватой. Я держала её и не шевелилась, боялась разбудить, боялась разрушить этот момент тишины, который вдруг накрыл меня после долгого, шумного, слишком хорошего дня.

Слишком хорошего.

Вот в чём была проблема. Этот день был слишком хорошим.

Я отнесла Веру в спальню, переодела, уложила. Она даже не проснулась — только пробормотала во сне что-то про фламинго и перевернулась на другой бок. Я постояла над ней минуту, поправила одеяло и вышла, прикрыв дверь.

В гостиной было тихо. Лена и Костя ещё не вернулись — они уехали на весь день к его родителям. Я была одна. И это было некстати, потому что в одиночестве мысли становились громче.

Я села на диван, поджала ноги и попыталась разложить по полочкам всё, что случилось за последнюю неделю.

Дмитрий приехал на годовщину с другой женщиной. Увидел меня — и, кажется, забыл о её существовании. Потом была сцена в парке: он на корточках перед Верой, с её дурацким плюшевым медведем. Потом — кафе, чёрное платье, его пальцы на моём запястье и вопрос, от которого у меня до сих пор перехватывало дыхание. Потом — его первый день с Верой наедине. Сегодня — зоопарк, где мы провели вместе шесть часов и где я впервые за три года смеялась с ним, а не над ним.

И теперь я сама предложила ему поужинать.

Сама. Без давления. Без «давай обсудим график». Просто: «Может быть, поужинаем где-нибудь? Нам нужно поговорить».

Зачем я это сделала? Я же обещала себе, что не пущу его дальше порога. Что он — только отец для Веры, не более. Что игры закончены.

Но игры не закончились. И я знала это ещё в кафе, когда он прошептал мне на ухо ту самую фразу — и моё тело откликнулось раньше, чем разум успел вмешаться.

Я хотела его. До сих пор. После всего, что он сделал. После развода. После трёх лет молчания. После того, как он сказал мне, что жалеет, что я не сделала аборт. Моё тело помнило его руки. Моя кожа помнила его прикосновения. Мои сны были полны им — и я просыпалась мокрая, дрожащая, ненавидящая себя за это.

Но сегодня, в зоопарке, было что-то новое.

Он не пытался меня соблазнить. Не давил. Не играл в свои старые игры. Он просто был отцом. Заботливым, внимательным, смешным. Он нёс Веру на плечах и отвечал на её бесконечные вопросы. Он купил ей слона и яблочные чипсы. Он рассмешил меня, когда спорил с Кирой про фламинго. Он был... нормальным.

И это пугало меня сильнее, чем его тёмная сторона.

Потому что тёмную сторону я знала. Я знала, как с ней бороться. Я знала, как от неё защищаться. Но эта новая версия Дмитрия — заботливый отец, который помнит про режим дочери, но всё равно тайком кормит её мороженым, — к ней у меня не было иммунитета. Она пробивала все мои защиты, не прилагая усилий.

Я встала с дивана, подошла к окну. На улице темнело. В окнах соседних домов зажигались огни. Я смотрела на город и думала: что я хочу ему сказать? Зачем мне этот ужин?

Чтобы поставить точку? Или чтобы разрешить себе многоточие?

Я не знала ответа. Но знала, что должна его найти.

В конце концов, я — Кира. Я не прячусь от проблем. Я решаю их. И Дмитрий — это проблема, которую я не решила три года назад. Я просто сбежала. Подписала бумаги, собрала вещи, уехала в Питер и сделала вид, что моя жизнь началась заново. Но она не началась. Она поставилась на паузу. И теперь, когда он снова стоял передо мной — живой, настоящий, с нашим ребёнком на руках, — пауза закончилась.

Я должна понять, кто он теперь. Хищник, который всё ещё хочет меня подчинить? Или человек, который изменился? И если изменился — что мне с этим делать?

Вторник. Ужин. Я дам ему шанс высказаться. И себе — шанс услышать.

Я отошла от окна и пошла в спальню, к шкафу. Открыла дверцу и посмотрела на чёрное платье, которое всё ещё висело там после нашей встречи в кафе. Сняла его с вешалки, повертела в руках.

Нет. В этот раз — никаких провокаций. Если я иду говорить, я буду говорить. Не соблазнять.

Я повесила платье обратно и достала простое бежевое — закрытое, строгое, без выреза и без намёка. Оно сидело идеально, но не кричало. Оно говорило: «Я здесь не для игр». Я кивнула сама себе и положила его на стул. Туфли на низком каблуке. Минимум косметики. Волосы собраны в низкий пучок.

Я буду выглядеть как женщина, которая знает, чего хочет. И которая не позволит собой манипулировать.

Вторник наступил быстрее, чем я ожидала.

Лена приехала к шести — она обещала посидеть с Верой. Когда я вышла из спальни в бежевом платье и с собранными волосами, она присвистнула.

— Ничего себе. Ты на переговоры или на расстрел?

— Одно другому не мешает.

Лена покачала головой, но комментировать не стала. Только когда я уже стояла в дверях, она окликнула меня:

— Кира.

— Что?

— Ты не обязана его прощать. Но ты обязана быть честной с собой. Если ты всё ещё его любишь — это не слабость. Это просто факт. И с фактами надо работать.

— Я не знаю, люблю ли я его, — сказала я. — Именно это я и хочу понять.

Лена кивнула. Я вышла.

Такси везло меня через центр города. Я смотрела в окно и повторяла про себя вопросы, которые хотела ему задать. Почему ты не искал нас три года? Что изменилось сейчас? Чего ты хочешь от меня — кроме Веры? Как я могу тебе доверять, если однажды ты уже уничтожил всё, что между нами было?

И самый главный вопрос, который я боялась произнести даже мысленно: если он ответит правильно — что тогда?

Ресторан он выбрал дорогой, но не пафосный. Приглушённый свет, живая музыка где-то в углу, свечи на столах. Я зашла и сразу увидела его. Он сидел за дальним столиком у окна, в тёмной рубашке, без галстука, с лёгкой небритостью на скулах. Увидел меня — поднялся, отодвинул стул.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он.

— Это не свидание, Дмитрий.

— Я знаю. Но ты всё равно прекрасно выглядишь.

Я села. Он сел напротив. Официант принёс меню, но я отодвинула его в сторону.

— Давай сразу, — сказала я. — Без прелюдий. Ты хотел поговорить — я слушаю.

Дмитрий откинулся на спинку стула и посмотрел на меня тем самым взглядом. Изучающим. Проникающим. Взглядом хищника, который оценивает добычу.

— Ты сама предложила встретиться, — напомнил он. — Что ты хочешь услышать?

— Правду. Три года назад ты сказал, что жалеешь, что я не сделала аборт. Что изменилось?

Он вздрогнул, но выдержал удар.

— Я соврал, — сказал он тихо. — Я никогда об этом не жалел. Ни секунды. Я сказал это, потому что был зол. Потому что боялся. Потому что был мудаком. Но я никогда, слышишь, никогда не жалел, что Вера родилась.

Я молчала. В горле стоял ком. Я ждала этих слов три года. И вот они прозвучали — а мне всё ещё было больно.

— Почему ты не искал нас? — спросила я.

— Потому что думал, что не достоин. Потому что знал, что ты не простишь. Потому что трусил. Я убедил себя, что вам лучше без меня. Это было слабостью. Я признаю.

Я смотрела на него и видела: он не врёт. Его глаза — те самые глаза, что смотрели на меня с ненавистью три года назад, — теперь были полны сожаления. И страха. Он боялся, что я сейчас встану и уйду.

— Чего ты хочешь, Дмитрий? От меня?

Он помолчал. Потом подался вперёд и сказал — медленно, чётко, глядя мне прямо в глаза:

— Я хочу тебя, Кира. Не только как мать моего ребёнка. Я хочу тебя всю. Хочу просыпаться рядом с тобой. Хочу видеть, как ты стареешь. Хочу, чтобы ты снова была моей. Но я не буду давить. Если ты скажешь «нет» — я приму это и останусь отцом для Веры. Но если в тебе есть хоть капля того, что было раньше, — дай мне шанс. Один шанс. Я докажу, что изменился.

Я зажмурилась. Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучало. Я пришла сюда с вопросами — и получила ответы. Но самый главный вопрос — тот, который я боялась задать себе, — всё ещё висел в воздухе.

Чего хочу я сама?