Я оставила Веру с ним и ушла, не оборачиваясь.

Шла по аллее, толкая пустую коляску, и считала шаги. Раз, два, три... На сотом шаге я разрешила себе остановиться и выдохнуть. Всё хорошо. Он справится. Вера в безопасности. Это просто день в парке, обычный день, каких у них будет ещё много, если он не сорвётся.

Если.

Я прикусила губу и пошла дальше, к дому Лены. В квартире было тихо — Лена с Костей уехали по делам, Гошу забрала к себе свекровь. Я оказалась одна. Впервые за несколько дней — совершенно одна, без дочери, без подруги, без кого-либо, кто мог бы отвлечь меня от мыслей.

Я не знала, куда себя деть.

Включила чайник. Отключила. Открыла ноутбук, попыталась ответить на письма по бутику, но буквы расплывались перед глазами. Встала, подошла к окну, посмотрела на улицу — там играли дети, и я тут же представила, как Вера сейчас карабкается на горку, а Дмитрий стоит внизу и ловит её. Представила её смех. Его улыбку. И зажмурилась, потому что эта картина была слишком... правильной.

Такой, какой должна была быть наша жизнь с самого начала.

Я отошла от окна и села на диван. В голове крутились обрывки последних дней: чёрное платье, его голос, его пальцы на моём запястье, его слова в кафе. «Если ты ничего не чувствуешь, почему твои соски просвечивают сквозь платье?» Я тогда едва не задохнулась от стыда и возбуждения одновременно. И он это видел. Конечно, видел — он всегда читал меня, как открытую книгу.

А теперь он читал Веру. И она уже тянулась к нему, уже называла его «Дима» без «дяди», уже спрашивала, придёт ли он завтра. Мой ребёнок влюбился в своего отца за три встречи. А я боролась с собой три года и проигрывала за три дня.

Я взяла телефон и открыла его сообщение. «Спасибо за сегодня. Она прекрасна. Вся в тебя». Я перечитала его раз десять. Короткое, простое, без намёков и двусмысленностей. Он специально написал именно так — я знала его достаточно, чтобы понимать: каждое слово выверено. Он не пытался флиртовать. Не пытался давить. Он просто поблагодарил. И это обезоруживало сильнее, чем любые провокации.

Потому что я ожидала от него игры. А он вдруг стал... нормальным. Отцом. Не хищником.

И от этого хотелось плакать.

В шесть часов я пошла в парк. Подходила к скамейке, где мы договорились встретиться, и ещё издалека увидела их. Дмитрий сидел, откинувшись на спинку, и читал книгу. Вера примостилась у него под боком, положив голову ему на грудь, и слушала, засунув палец в рот — привычка, от которой я безуспешно пыталась её отучить. Его рука лежала на её плече, большая, надёжная, защищающая. Вера была измазана чем-то белым — кажется, мороженым, — её косички растрепались, а на коленях лежал альбом для рисования, весь в ярких каракулях.

Они не заметили меня. Я остановилась в нескольких метрах и смотрела, не в силах сделать шаг.

Это было то, о чём я мечтала три года назад, когда держала на руках новорождённую Веру, а он даже не приехал в роддом. То, что я представляла себе долгими бессонными ночами, пока дочь резались зубы, а я качала её одна. То, что я похоронила в день развода, поставив подпись и сказав себе: «Мы справимся без него».

И вот оно — передо мной. Живое. Настоящее. Моя дочь и её отец. Мой бывший муж, который держит её так бережно, будто она сделана из стекла.

Я не знала, радоваться или плакать. Наверное, и то и другое.

Вера подняла голову, заметила меня и засияла.

— Мама! Мы читали про принцессу! И ели мороженое! Но это секрет!

Дмитрий усмехнулся, закрыл книгу и поднялся. Вера спрыгнула со скамейки и побежала ко мне, размахивая альбомом.

— Смотри, что я нарисовала! Это солнце, а это дерево, а это ты, а это папа, а это я! Мы вместе!

Я взяла альбом. Рисунок был, как все детские рисунки, — угловатый, яркий, с непропорциональными фигурами. Но на нём действительно были трое: большая фигура с жёлтыми волосами — я, фигура поменьше с коричневыми каракулями — Вера, и высокая тёмная фигура рядом с нами. Папа. Мы вместе.

У меня перехватило горло.

— Очень красиво, — сказала я, возвращая альбом. — Повесим дома на холодильник.

Вера запрыгала от радости. Я подняла глаза на Дмитрия. Он стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы, и смотрел на нас с тем же выражением, что и в прошлый раз, — будто боялся, что его вот-вот прогонят.

— Спасибо, — сказала я. — Вижу, вы справились.

— В субботу я хочу сводить её в зоопарк, — ответил он. — Если ты не против.

— Посмотрим. Я позвоню.

Я взяла Веру за руку и повела к выходу. Она безостановочно болтала про горку, про качели, про мороженое, про то, что папа сказал, что у Русалочки рыбий хвост, потому что она волшебная, и про то, что в субботу они пойдут смотреть на слонов. Я слушала её и думала: «Она счастлива. Мой ребёнок счастлив. Разве я имею право лишать её этого только потому, что мой бывший муж когда-то разбил мне сердце?»

Ответ был очевиден. Нет, не имею.

Вечером, уложив Веру, я долго сидела с телефоном в руке. Потом набрала его номер. Он ответил после первого гудка.

— Кира?

— В субботу зоопарк, — сказала я без приветствия. — С десяти до пяти. Я привезу её к входу. Опоздаешь — отменяю.

— Я буду за полчаса, — ответил он. И после паузы: — Спасибо.

— Это не для тебя. Это для неё.

— Я знаю. Но всё равно спасибо.

Я хотела отключиться, но его голос задержал меня.

— Кира, — сказал он тихо, — я знаю, что ты мне не веришь. Но я не подведу. Ни её, ни тебя.

— Посмотрим, — ответила я и сбросила звонок.

Легла в кровать, закрыла глаза и почему-то улыбнулась. Глупо, бессмысленно, опасно — но улыбнулась.

В субботу он поведёт Веру в зоопарк. А я, наверное, пойду с ними. Просто чтобы присмотреть. Просто чтобы убедиться, что всё в порядке. Не потому что хочу быть рядом с ним.

Нет. Не поэтому.